И раскачивающейся походкой он направился к себе, а Бьярни свистнул Хунина и пошел в Каминный зал на ужин. Теперь он понял, что значили слова леди Од и ее служанки; наверное, они очень сдружились за эти годы, если могут так шутить без горечи и ожесточения.
Зимними вечерами в зале Торштена затевались веселые, увлекательные разговоры — между пением гусляров и шумными играми, когда женщины покидали свои скамьи. Путешественники рассказывали о странах на краю земли. Среди дружины Торштена было несколько опытных наемников; они, как дикие гуси, облетели множество земель и морей, и для них плаванье в Исландию или утомительный путь вокруг Северных островов[49] и в Норвегию были сродни переправе через реку.
Эндрид плавал далеко на юг, к Раскаленной земле[50], и заходил в устья великих рек, торгуя с племенами, чью кожу солнце опалило до черноты, как мореный дуб; а еще он рассказывал о людях, покрытых волосами по всему телу, как шерстью, они висели на ветках гигантских деревьев и скидывали оттуда диковинные плоды.
Одноглазый Ликнен знал Средиземное море, как свои пять пальцев, и ходил по улицам Миклагарда, и клялся, что они вымощены золотом. Когда же наступала очередь Бьярни взять в руки гусли, он мог наравне с ними рассказать свою историю, несмотря на то что самым длинным плаванием в его жизни был путь до поселения Рафна Седриксона. Но никто в этой компании не плавал с Онундом Деревянной ногой по узким проливам Бьюта, когда огромные камни сыпались с неба.
Они работали, спали, воевали и пировали вместе, и, когда миновали мрачные месяцы зимы, Бьярни сдружился с ними, хотя такая дружба немногого стоила. Его единственным истинным другом на Малле стал угрюмый Эрп Мак-Мелдин — с того самого дня, как они пригнали лошадей с летних пастбищ.
Прошла зима, с холодными ветрами, ледяным дождем и свирепыми волнами, бившимися о берег. Вопреки суровой непогоде вдруг появились признаки весны: длинные сережки на орешниках у речки, щебетанье пурпурных птичек среди березовых ветвей. Одной холодной ночью первая стая диких гусей, которые всю зиму паслись на острове, улетела на Север, галдя сквозь штормовые облака высоко в небе, как свора гончих.
А внизу, на берегу, закипела работа: легкие боевые корабли вытащили из сараев и принялись смолить их бока и готовить мачты, снасти и паруса к летнему плаванию. И первой среди них, покинув островерхое укрытие, где она провела зиму, обвязанная канатами, на катках красовалась ладья леди Од. Эту ладью готовили к плаванью раньше ее собратьев, потому что госпожа выходила в море накануне Пасхи, чтобы провести дни поста и великого праздника с братьями святого острова Айона[51].
Бьярни, возвращаясь с горшком смолы от костра, горевшего неподалеку, увидел в лучах раннего весеннего солнца корабль, почти готовый к спуску на воду, хотя мачты и снасти еще дожидались своего часа в тенистом сарае — и восторг охватил его при виде такого великолепия. Ладья была прекрасна, с нежными изгибами от носа до вздымающейся кормы. Вместо драконьей головы ее резной и свежевыкрашенный старнпост был закруглен, как пастуший посох или изогнутая шея лебедя. Говорили, что имя ладьи, «Фионула», как-то связано с лебедем, в которого давным-давно превратилась одна ирландская девушка[52].
Несмотря на отличия, эта ладья потрясла Бьярни не меньше, чем «Морская ведьма», и он протянул руку, чтобы коснуться изгибов ее носа. Он думал, как хорошо было бы сесть за весла среди ее гребцов в этом весеннем плавании в честь Белого Христа.
С прошлой осени Бьярни кое-что узнал о Белом Христе — в поселении было много Его последователей. Сам Торштен был рожден и воспитан христианином, но, повзрослев, стал сочетать старую и новую веру и позволять себе некоторые вольности. Он решил, что достаточно поставить алтарь Белого Христа рядом с древними изображениями Тора и Одина в храме богов, где на алтаре Тора хранилось его кольцо и от земли поднимался мрачный запах пролитой крови.
Леди Од горевала об этом, молилась за него каждый день и никогда не теряла надежды, что по ее молитвам с ним произойдут перемены, а пока любила его таким, каким он был. У нее была небольшая каменная часовня в долине, куда она ходила каждое воскресенье со служанками и несколькими поселенцами. Остальные жители верили по-своему — если вообще верили, — разрываясь между церковью и храмом богов.
Бьярни не интересовался ни тем ни другим. Он потерял своих богов, как и они его, в ту ночь, когда их жрец потребовал смерти Хунина, но при этом он не испытывал никакого желания следовать за Богом леди Од. И сейчас он отнюдь не стремился попасть на Святой остров, чтобы отпраздновать Пасху; его влекло непостижимое желание — быть на «Фионуле», когда она выйдет в море…
— Эй, — рявкнул голос за его спиной, — что уставился, словно она твоя первая любовь? Иди-ка засмоли вон ту трещину!
