Пикты уже добрались до пустоши, пока Бьярни и его товарищи миновали ворота лагеря, крича, как дикие гуси, и направили коней вслед за всадниками, видневшимися на северо-западе. Они скакали что есть мочи и вскоре догнали «похитителей». Согласно обычаям пиктов теперь они должны были драться за невесту.
Оба вождя велели обойтись без кровопролития — ведь даже мнимый бой между недавними врагами мог вновь ожесточить их сердца. И когда первый викинг догнал одного из разукрашенных воинов, и тот развернул навстречу ему коня, между ними завязался не слишком яростный бой: сначала посыпались беспорядочные удары, потом наездники, смеясь, пробовали сбросить друг друга наземь, скача по вересковой пустоши и белым завиткам болотной травы навстречу полумесяцу.
Это был славный бой, от души; лишь немногие остались невредимы. Бьярни мог похвастаться разбитым в кровь кулаком и синяком под глазом, когда они въехали на холм к крепости Дангадра — она возвышалась на отвесном песчаном утесе, высоко над проливом Пентленд-Ферт. Ворота в неприступном торфяном валу сверкали пламенем факелов, которые гостеприимно освещали путь и приглашали внутрь, как думал Бьярни, но, оказалось, в крепость въезжать рано. Должно было произойти еще кое-что. Факелоносцы спустились с крепостного вала им навстречу, неся накидки для жениха и невесты и корону с вызолоченными орлиными перьями для Дангадра.
Всадники спешились, и пикты взяли лошадей под узды.
— Что теперь? — крикнул Бьярни человеку, который принял его коня.
Тот покачал головой.
— Не бойтесь, — сказал он, — не бойтесь.
Видимо, это были единственные норвежские слова, которые он выучил к сегодняшнему вечеру. Они вошли в узкую расщелину, заросшую дроком, которая спускалась с самой вершины утеса; сначала шли факелоносцы, затем Дангадр, ведя за собой Гроа, и остальные гости свадебного пира, пикты и северяне. Бьярни оказался рядом с капитаном «Фионулы» и спросил:
— Куда они ведут ее? Что происходит?
Тот пожал плечами.
— Не знаю. Наверное, они проведут брачную ночь в каком-то особом месте.
Ущелье выходило на самую вершину утеса и превращалось в тропинку, петлявшую с другой стороны вниз, по крутому склону, до серой галечной отмели выше линии прилива. И там, на расстоянии всего в несколько ладей, возвышался один из трех утесов устья Пентленд-Ферт, и холмы острова Хой на севере.
Утес круто поднимался из моря, усеянный птичьими гнездами с самого подножья, где бил прибой, и до зарослей ковыля на вершине. Здесь же, в глубине острова, тропинка, похожая на ту, по которой они только что шли, блуждала в свете факелов, заранее расставленных по всему пути, между выступами и крутыми травянистыми склонами. А легкая, как лепесток, рыбацкая лодка ожидала у воды, покачиваясь на гальке.
Все было так странно, что потом Бьярни вспоминал этот день, как сон. Желтые пятна дрока на темном ковре кустов, горячий, смолянистый запах факелов вперемешку с холодными парами морского тумана — где-то высоко над ними забили барабаны, когда Дангадр усадил леди Гроа в лодку, и гребцы взялись за весла.
Всю короткую летнюю ночь на вершине холма били в кожаные барабаны, вплетая в их пульсирующий ритм нежные напевы свирели, и гости брачного пира удобно расположились на каменистом склоне, следя за тем, чтобы никто не приблизился к гребню утеса под сиянием новой луны. На рассвете лодка вернулась, выплыв из колец тумана, который начал подниматься с моря. Вождь высадил свою жену на берег, и они двинулись в обратный путь по тропинке. Тогда барабанный бой прекратился, и утро показалось удивительно бледным и опустошенным.
На этот раз в воротах их встречала целая толпа жителей, в основном женщин. И в усадьбе Дангадра в тот день устроили пир, как вчера у Рыжего Торштена, — все ради укрепления союза между двумя народами. А Бьярни уже начал подумывать, что довольно пировать и веселиться, и пора возвращаться в лагерь.
Женщины разукрашенного народа не ели на пиру вместе с мужчинами, они садились за стол позже, в отдельном зале. А пока они прислуживали гостям, разносили кувшины с медом и вересковым элем, чтобы рога не пустели. Гроа не было весь день, и вот она появилась среди женщин, с тяжелыми серебряными украшениями на концах убранных волос, в темно-зеленом платье; она налила своему новому господину мед, а затем прошлась между небольшими столами, чтобы наполнить кружки пирующих.
Бьярни, увидев, что она направляется к нему, поднял свою кружку и сквозь шум бурного застолья, спросил:
— Что передать вашей бабушке? Все ли в порядке, леди Гроа?
Она наполнила его кружку, стараясь не пролить ни капли, и подняла на него глаза. Это была уже не та Гроа, которую он знал. Интересно, помнит ли она еще остров Святого Брендана? У нее был вид человека, который, возможно, слишком серьезно относится к своему долгу и к жизни; но она не выглядела ни несчастной, ни испуганной.
