Песня, рожденная в год Великих Бедствий, стала самой любимой в ауле Куата — ее пели и дети, и старики. Часто напевала ее и Аршагуль, прижимая к груди двухлетнего. Тасбулата. Эта песня была ее благословением сыну, единственному потомку рода Жомарта, мальчику, которому она желала долгих-долгих лет жизни, Эта песня, исполняемая на разный лад, под наигрыш домбры и просто хором, стала в народе и колыбельной, и погребальным плачем. Аршагуль слышала в ней завет поколений; недаром, напевая «Елим-ай!», она вспоминала Казыбека-Златоуста, благословившего ее, когда она была ребенком… И словно на крыльях этой песни принеслась к ней однажды долгожданная весть.
— Аршагуль, с тебя причитается!
Увидев сияющее лицо Куата, Аршагуль догадалась, о ком идет речь, но от волнения не могла встать с места, ноги у нее онемели, слезы радости бежали по щекам.
А Куат уже вел Жоламана.
— Бог услышал мою молитву, дорогой деверь. Вот завет твоего деда и старших братьев! — Не отирая бегущих слез, молодая мать протянула ему Тасбулата.
Но радостная встреча продолжалась недолго. Куата и Жоламана ждали ратные дела. Держа на руках Тасбулата, Аршагуль проводила их в поход.
Шли дни и месяцы… Подымая свою родину из руин, казахи готовились к решающей битве с ненавистными захватчиками. По всем ущельям и лощинам потянулись потоки защитников отчизны. И настал день, когда, сияя на солнце кольчугами и шлемами, стройными рядами покатило несметное войско по широкой степи — как неукротимое море. Боевым знаменем реяла над головами казахов песня горечи, мужества и отваги. Этой песне, как и душе народной, суждено жить вечно!
