В 30-е годы крупных уголовных группировок на Лиговке уже не наблюдалось, что связано с жесточайшей борьбой Советского государства, направленной на искоренение хулиганства. Хулиганов стали подводить под знаменитую «бандитскую» статью 593 («пятьдесят девять гроб три»), введенную в 1926 году, и расстреливать пачками. Мгновенно на это реагирует «благородный воровской мир», объявляя хулиганов и бандитов изгоями.
Но «очаговое» хулиганство по-прежнему процветало как на Лиговке, так и по всему Ленинграду. То же самое можно сказать и о послевоенных годах. Недавно на страницах «Санкт-Петербургских ведомостей» питерские старожилы вспоминали, что в первые годы после войны на Лиговке повсюду существовали свои группировки, которые враждовали друг с другом. А про лиговскую шпану ходили легенды, среди подростков и молодежи в ходу был «криминальный романтизм».
Владимир Александрович Аверкин, вернувшийся из эвакуации в 1945 году, рассказал, что бандитское гнездо существовало на Волковском лютеранском кладбище. Местная шпана любила устраивать сходки в старинных склепах на этом кладбище, и милиционеры из 11-го отделения устраивали там массовые облавы. Обиталищем лиговской шпаны был и знаменитый «Воронежский садик».
В. Аверкин пишет: «Мы были нормальными мальчишками… И только некоторые из нас, действительно, были связаны с ворами и грабителями, — от них и гуляли все эти рассказы о «рыцарях подворотни», а мы и рады были развесить уши. А то, что дрались, — было такое, но в основном после танцев. Туда приходили, как правило, уже в подпитии, поскольку ларьков, где продавали пиво, было очень много. Но главное зло шло от водки. А в результате — драки и поножовщина. Что было — то было».
Правда, он же оговаривается: «Но тогда вопросами воспитания молодежи занимались очень серьезно. Я учился на курсах юных железнодорожников, потом переключился на футбол. В Московском районе был прекрасный дом пионеров — там зимой устраивали клуб юных моряков, учили азбуке передачи сигналов флажками. Летом при школах организовывали городские пионерские лагеря».
Послевоенная Лиговка понемногу теряла свои позиции. А в 1952 году в довершение всего Лиговская улица была переименована в Сталинградский проспект. Правда, через четыре года историческое название вернули, но при этом улица так и осталась проспектом.
Однако не будем забывать, что в песне «Марсель» речь идет именно о довоенной Лиговке. И утверждение о том, что в то время «последнюю малину завалили мусора» — мягко скажем, сильно преувеличено.
К слову сказать, дурная слава за Лиговкой закрепилась и доныне. Вот, например, цитата из газетной информации Святослава Тимченко «Шпана с коричневым оттенком» («Независимая газета» от 16 ноября 2005 года):
«На оживленном месте — пересечении Невского и Лиговского проспектов — одного студента зарезали, а другого тяжело ранили… После участия в пикете против национализма и неофашизма, который проходил неподалеку, ребята направлялись в книжный магазин. Здесь на них и налетела стая подростков, вооруженных ножами. Все происходило на виду у сотен оторопевших прохожих.
“Одно слово — «Лиговка». Как была бандитским районом со времен Леньки Пантелеева, так и осталась, — говорит мне участковый уполномоченный 76-го отдела милиции Александр Шаповалов. — С участком мне, прямо скажем, не повезло, — сетует майор. — «Лиговка» славилась своей шпаной и своими закоулками с незапамятных времен. Прямо в пикете неподалеку от нас недавно зарезали милиционера, забрав у него пистолет. Но это сделали «свои» матерые уголовники. В геометрической прогрессии им на смену подрастает такая шпана, от которой никому покоя не будет”».
Так что до облавы на «последнюю малину» нам еще жить да жить…
Но вот еще интересный вопрос: почему автор песни выбрал в качестве одного из главных персонажей именно французского шпиона?
Разумеется, можно вспомнить, что именно во Францию хлынула самая значительная волна эмигрантов, бежавших из Советской России, прежде всего — из Крыма. Помыкавшись в Константинополе, они затем часто направлялись прямиком в Марсель и Париж. Однако значительные русские колонии существовали и в Германии, Польше, очень много беженцев из России осели в Югославии, немало их было в Болгарии и Румынии…
Конечно, Франция традиционно ассоциируется у русского человека с «шикарной» жизнью. Девочки, кабаки, коньяки — все это больше связывается с портовым Марселем, с Парижем, нежели с филистерским Берлином или чопорным Лондоном. Да и эмиграция часто мыслилась как отъезд именно во Францию, если уж точно не известно, куда конкретно бежал человек. Вспомним диалог Остапа Бендера и дворника Тихона из «Двенадцати стульев»:
«— Куда ж твой барин уехал?
— А кто его знает! Люди говорили, в Париж уехал.
— А!.. Белой акации, цветы эмиграции… Он, значит, эмигрант?»
Но одно дело эмиграция, другое — шпионаж. Насколько тесно ассоциировалась Французская Республика с разведывательными акциями в отношении Страны Советов, чтобы можно было вставить ее в песню о разоблачении подлого вражеского агента?
