Ахилл держался сзади, медленно продвигаясь вдоль столов. Он остановился, капнул благовоний на свои тонкие запястья, погладил пальцами полированную ручку зеркальца. Помедлил, рассматривая пару серег, голубые камни в серебряной оправе.
Движение в дальнем конце комнаты привлекло мое внимание. Диомед пересек залу и говорил с одним из своих слуг — тот кивнул и вышел в главные двустворчатые двери. Что бы там не случилось, это не казалось особо важным, вид у Диомеда был сонный, веки его были скучающе полуопущены.
Взгляд мой вернулся к Ахиллу. Теперь он поднес серьги к ушам, поворачивая их так и сяк, играя в девушку. Это его забавляло, губы улыбались. Глаза блеснули, когда она на мгновение поймал мой взгляд. Я не мог удержаться от улыбки.
И тут громко и пронзительно зазвучала труба. Звук шел снаружи, долгий, а следом три коротких — наш сигнал опасности, надвигающегося несчастья. Ликомед вскочил, головы стражников повернулись к двери. Девушки вскрикнули и сбились в кучу, под звук бьющегося стекла роняя на пол свои сокровища.
Все девушки — кроме одной. Еще прежде, чем отзвучал последний сигнал, Ахилл схватил один из отделанных серебром мечей и стряхнул ножны из кожи козленка. Стол преграждал ему путь к двери, он разом перемахнул через него, второй рукой меж тем схватив копье. Он встал на ноги, с оружием наготове, спокойный как смерть — каким не может быть в такой миг ни девушка, ни даже любой из мужчин. Величайший воитель своего поколения.
Я глянул на Одиссея и Диомеда и ужаснулся — они улыбались. — Приветствую тебя, царевич Ахилл, — сказал Одиссей. — Мы искали тебя.
Беспомощно стоял я — весь двор Ликомеда слышал слова Одиссея. Они повернулись к Ахиллу. Мгновение Ахилл был неподвижен. Затем, очень медленно, он опустил оружие.
— Царевич Одиссей, — сказал он. Голос его был замечательно ровен. — Царь Диомед. — Он учтиво склонил голову, равный с равными. — Я польщен, что стоил таких усилий. — Сказано это было хорошо, с достоинством и легкой насмешкой. Теперь им будет трудно оскорбить его.
— Полагаю, вы желали говорить со мной? Я немедленно присоединюсь к вам, — он аккуратно положил меч и копье на стол. Уверенным движением развязал головное покрывало и сбросил его. Волосы его, освобожденные, сияли как полированное золото. Люди Ликомедова двора перешептывались в смятении, их взгляд были прикованы к нему.
— Может, вот это подойдет? — Одиссей вытащил откуда-то тунику. Он перебросил ее Ахиллу, который поймал ее.
— Благодарю, — сказал Ахилл. Весь двор, будто завороженный, смотрел, как он распахнул тунику, обхлестнул ею бедра и перебросил через плечо.
Одиссей повернулся к царю. — Ликомед, можем мы занять покой для приемов? Нам есть о чем поговорить с царевичем Фтии.
Лицо Ликомеда казалось застывшей маской. Я знал, что он думает о Фетиде и наказании. Он ничего не ответил.
— Ликомед, — голос Диомеда был резок и прозвучал как удар.
— Да, — выхрипнул Ликомед. Мне было жаль его. Мне было жаль нас всех. — Да. Сюда, вот сюда. — Он показал.
Одиссей кивнул. — Благодарю. — Он двинулся к дверям, уверенно, не сомневаясь, что Ахилл последует за ним.
— После тебя, — ухмыльнулся Диомед. Ахилл заколебался, взгляд его на один краткий миг упал на меня.
— Ах, да, — обронил Одиссей, оборачиваясь через плечо. — Если желаешь, Патрокл также может пойти с нами. К нему у нас тоже есть разговор.
В комнате только и было, что потертые гобелены по стенам да четыре кресла. Я заставил себя сидеть выпрямившись, не касаясь твердой деревянной спинки, как и подобает царевичу. Лицо Ахилла было напряженным и даже шея чуть покраснела.
— Плутовство, — обвиняюще начал он.
— Ты умно спрятался, нам пришлось быть еще умнее, чтобы все же отыскать тебя, — Одиссей оставался невозмутим.
Ахилл поднял бровь с царственным презрением. — Ну так что? Вы меня отыскали. Что вам надо?
— Чтоб ты отправился с нами к Трое, — сказал Одиссей.
— А если я не желаю?
— Тогда об этом всем станет известно, — Диомед поднял сброшенное Ахиллом платье.
Ахилл вспыхнул, будто от пощечины. Одно дело носить женское платье по необходимости — и совсем другое, если об этом все узнают. Люди в наших краях приберегают для ведущих себя как женщины мужчин самые оскорбительные наименования; после такого позора жизнь кончена.
Одиссей предостерегающе поднял руку. — Мы все здесь люди благородные и не должны до такого опуститься. Надеюсь, у нас найдутся более приятные доводы, которые тебя убедят. Например, слава. Ты ее заслужишь, и немало, если станешь сражаться вместе с нами.
— Будут и другие войны.
— Но не такие, как эта, — сказал Диомед. — Эта война станет величайшей изо всех, что вели наши народы, и через много поколений она останется жить в легендах и песнях. Ты глуп, если не видишь этого.
— Я вижу лишь мужа-рогоносца и алчность Агамемнона.