Я услышал, как она сглатывает, и рука ее поднялась к лицу, словно для того, чтобы вытереть слезы. — Завтра я отбываю, — сказала она. — Ты должен радоваться. Отец хочет, чтобы я как можно раньше отбыла. Говорит, чтобы избавить меня от стыда, что беременность обнаружилась ранее, чем пришло известие о замужестве.
Отбывает. В голосе ее я расслышал горечь. Какой-нибудь домишко у границ владений Ликомеда. Она не сможет там ни танцевать, ни общаться со своими спутницами. Будет одна — со служанкой и растущим чревом.
— Мне жаль, — сказал я.
Она не ответила. Я видел как легко содрогалось ее тело под белым платьем. Шагнул к ней и замер. Хотел было коснуться, пригладить ее волосы, успокоить. Но не мне было ее успокоить. И рука моя, поднявшись было, снова опустилась.
Так мы стояли какое-то время, и в комнате слышались только звуки нашего дыхания. Потом она обернулась, ее лицо раскраснелось после рыданий.
— Ахилл меня даже не замечает, — голос ее чуть дрожал. — Хотя я его жена и ношу его ребенка. Ты знаешь… отчего это?
Так дети спрашивают, отчего идет дождь или отчего бесконечно плещется море. Я почувствовал себя старше ее, хоть это было не так.
— Не знаю, — мягко ответил я.
Лицо ее исказилось. — Лжешь. Причина в тебе. Ты уплывешь с ним, а я останусь здесь.
Я знал, каково это — быть одному. И каково это, когда чужая удача колет, словно рожном. Но поделать я ничего не мог.
— Мне пора, — сказал я как мог ласково.
— Нет! — она быстро заступила мне дорогу. Заговорила отрывисто: — Не уйдешь. Я позову стражу, если попробуешь. Скажу… скажу, что ты напал на меня.
Жалость к ней обрушилась на меня, останавливая. Даже если она позовет стражу, даже если ей поверят, это ей не поможет. Я был спутником Ахилла и был неприкосновенен.
Должно быть, она прочла это по моему лицу, потому что отскочила от меня как ужаленная. И снова вспыхнула ненавистью.
— Ты разозлился, что он женился на мне, что спознался со мной. Ты ревновал. И правильно делал, — она вздернула подбородок. — Это было не единожды.
Это было дважды. Ахилл мне рассказал. Она думала посеять рознь между нами, но тут она была бессильна.
— Мне жаль, — повторил я. Лучшего я ничего не мог придумать. Он ее не любил и никогда не полюбит.
Она словно услышала мои мысли, лицо ее смялось. Слезы падали на пол, капля за каплей, и камень под ними из серого становился черным.
— Я приведу твоего отца, — сказал я, — или одну из твоих спутниц.
Она подняла на меня глаза. — Прошу тебя, — прошептала она. — Прошу, не уходи.
Ее бил озноб, словно она только что родилась заново. Прежде ее огорчения были мелкими и всегда находился кто-то, утешавший ее. Теперь же у нее была лишь эта комнатушка, с голыми стенами и креслом, убежище в ее скорби.
Почти против воли, я шагнул к ней. Она вздохнула, легко, словно сонный ребенок, и благодарно скользнула в кольцо моих рук. Слезы ее пропитали мою тунику, я обнимал ее талию и ощущал теплую мягкую кожу ее рук. Наверное, он так же обнимал ее. Но сейчас Ахилл был далеко, в этой унылой комнатке не было места его яркости. Ее лицо, горящее, будто в лихорадке, прижалось к моей груди. Я видел лишь вьющиеся пряди блестящих черных волос и проблеск бледной кожи на макушке.
Но вот ее всхлипывания стали утихать, и она крепче обняла меня. Я ощутил, как ее руки ласкают мою спину, а тело прижимается ко мне. Сначала я не понял ничего. Потом понял.
— Ты же не хочешь этого, — я ступил было прочь, но она крепко обнимала меня.
— Хочу, — ее глаза смотрели с почти пугающей твердостью.
— Деидамия, — я попытался сказать это тем же голосом, каким заставил уступить Пелея. — Там стража. Ты не должна…
Но теперь она была спокойна и уверена. — Они нас не потревожат.
Я сглотнул, горло мое пересохло от страха. — Ахилл станет меня искать.
Она печально улыбнулась. — Здесь он искать не станет. — Взяла меня за руку, — Пойдем, — и повела к двери в свою спальню.
Ахилл рассказывал мне об их ночах, я расспрашивал его. Неловкости он не испытывал — между нами не было запретного. Ее тело, сказал он, было мягким и маленьким, как у ребенка. Она пришла в его комнату ночью, вместе с его матерью, и легла подле него на ложе. Он боялся причинить ей боль, все произошло быстро, между ними не было никаких разговоров. Сбиваясь, он говорил о тяжелом, густом запахе, о влаге между ее бедер. — Скользкая, — сказал он, — как масло. — Когда я стал расспрашивать дальше, он потряс головой. — Правда, не помню. Темно было, и я ничего не видел. Хотел, чтобы все скорее закончилось, — он погладил меня по щеке. — Скучал по тебе.
Дверь за нами закрылась, мы остались одни в скромно убранной комнатке. Тут стены были завешаны гобеленами, а пол застлан овечьими шкурами. Ложе находилось у окна, видимо, чтобы до него доносились хоть какие-то дуновения ветра.
Она сдернула через голову платье и кинула его на пол.
— Я красива, как ты думаешь? — спросила она меня.
