Это та фраза, которую я придумала для него, когда мы обсуждали наш план, но, раздавленная отчаянием, я забыла обо всем. Я лежала на дорожке, из носа текла кровь, окрашивая в алый цвет водоросли, прилипшие к гравию.
– О?
Пауэр указал на Большой дом:
– Я думаю, – сказал он, – что Лео и Антигону особенно порадовала бы… реконструкция этого дома.
Иксион перевел взгляд с меня на Фархолл, а затем на Ли, свернувшегося калачиком возле дракона, и по мере того как он понимал, о чем говорил Пауэр, улыбка расползалась по его лицу.
Он заглотил наживку.
В этот момент должно было начаться придуманное нами представление, в котором я должна была
Но пока они волокли Ли за ноги, а Иксион схватил меня за волосы, как когда-то Леон, я при всем желании не смогла бы сдержать слезы, размывавшие кровавые следы вокруг нас.
– Ну давай, – сказал мне Иксион, как когда-то Леон. – Произнеси свою Мольбу.
Чьи-то руки тянули меня вверх, но сейчас мир вокруг меня состоял из обрывков цветов и звуков, но все это было не важно, потому что с каждым ударом сердца я терял его. Наша связь тускнела, словно кто-то постепенно гасил свет в комнатах, навсегда покидая дом. Я чувствовал, что мчусь за ним по этим комнатам, пытаясь удержать.
Но свет продолжал гаснуть. Любовь, которая вначале обрушилась на меня мощным потоком, превратилась в тонкий ручеек. И настал момент, когда я ждал следующего слабого всплеска, но ответа не было.
Я стоял в нашем прежнем доме, в темноте, совсем один.
Но одновременно я по-прежнему пребывал все в том же теле, в ловушке этого бессмысленного мира, и тени вокруг меня суетливо метались.
– Ну давай, – говорил Иксион. – Произнеси свою Мольбу.
Энни послушно преклонила колени, подол ее платья запачкан кровью, ладони уперлись в землю. Энни. На мгновение ее фигура поплыла у меня перед глазами, и я увидел Аэлу. Энни, Аэла, одно целое.
Я знаю, какими они будут. Хотя мне никогда не приходилось их учить, я слышал, как мой отец произнес их в конце своей жизни, повинуясь воле наших мучителей.
Я знаю, что это будут те же слова, которые Энни когда-то говорила моему отцу. Слова, призванные запятнать воспоминания в этой луже крови, в которой я утону.
В моем мраке ее лицо – движущийся источник света.
Она встает на ноги.
Каллийский – язык, на котором произносят Мольбы, но она говорила на драконьем языке. Это стихи не из известного мне
Я почти не слышал слез в ее голосе, который стал спокойным, тихим и ровным.
Антигона смотрела не на Иксиона, а на меня.
Воцарилась тишина, которую нарушало лишь мое тяжелое дыхание. Энни не сводила с меня глаз, и этот взгляд был словно тепло, согревавшее стужу, свет, озарявший тьму.
И тут в тишине раздался хохот Иксиона:
– Шлюха декламирует стихи.
Он пнул Энни, и та упала, а он махнул рукой:
– Сначала свяжите его.
Они связали мне руки и ноги. А затем схватили Энни за волосы, заставив ее поднять голову и смотреть. Затем они протащили меня через лужайку и заволокли в дом.
Дверь была заперта и заколочена.
Снаружи драконы начали разжигать костер.
Когда пол нагрелся и пламя принялось лизать высокие потолки, краска начала осыпаться, как опадающие листья. Моя кожа пылала от нарастающего жара, и наполнивший легкие дым принес благословенное забвение, избавляя от чудовищной боли.
Когда я закрыл глаза, передо мной из-за крыла Пэллора распахнулось синее небо.
Первые несколько дней в Летнем дворце стали для меня мрачным раем. В каком-то смысле он был таким же, каким я его помнил: воздушный, выбеленный солнцем мрамор, сверкающее лазурное море, нежный, как ласка, бриз, овевавший просторные коридоры с распахнутой навстречу морским ветрам вереницей окон.
С другой стороны, последний раз я был здесь еще в детстве. И здесь еще была мама. Отец не был вдовцом, а близнецы не просыпались по ночам в слезах. Мы были совсем другими людьми. Все эти годы, когда я представлял себе Долгожданное Возвращение, молясь, чтобы Летний дворец был цел, я не переставал думать о том, что, даже если наш дом и не изменится, я сам буду совсем другим человеком.
