Карета тронулась с места. За окном внутренние дворики сменились дворцовыми садами. Глаза Хейн, возможно чересчур блестящие, быстро скользнули по моему телу, словно в поисках улик. Я боялась вопроса, но Хейн не стала его задавать. В ее мягком, скрывавшем эмоции голосе не было слышно удивления:
– Делай, как мы репетировали, и он не получит его.
Она достала из сумочки платок и флягу и протянула их вперед, безмолвно спрашивая моего согласия. Я кивнула. У меня снова закружилась голова; мой желудок сжимался в такт с движением кареты. Она смочила платок и принялась вытирать мне щеки, лоб, подбородок и шею. Затем она достала расческу, которой принялась расчесывать мои спутанные и жирные волосы.
– Поверни голову.
Я позволила ей заплести мне косу. Смутное воспоминание о маминых руках промелькнуло в моей затуманенной голове. Когда Хейн предложила мне бутерброд с сыром, я откусила кусочек. Затем она протянула мне флягу, которую я осушила одним долгим глотком и вытерла губы. Я не осознавала, как сильно хотела пить, пока вода не коснулась моих губ.
Теперь я стала видеть намного четче.
– Ну вот, отлично, – пробормотала Хейн.
– Осталась еще вода?
Хейн немного помолчала.
– Я обязательно достану тебе еще. Но тебе также не стоит выходить на суд с полным мочевым пузырем.
Толпа начала собираться сразу за мостом Верхнего Рынка. Витрины магазинов, которые были разбомблены во время авиаударов, разбиты во время беспорядков, а потом восстановлены при Фрейде, снова заколочены досками после новой волны дефицита. Люди прижимались носами к окнам кареты, колотили в стекло ладонями: перекошенные лица, оскаленные зубы, грязные, костлявые руки. Мы слышали все, что они кричали мне.
И он уже достаточно натерпелся.
– Они хотели, чтобы это была карета с открытым верхом, – сказала Хейн. – Я отговорила, сославшись на твою безопасность. Но шторы даже не обсуждались.
– Все в порядке. Я хочу это видеть.
Толпа преграждала нам путь через Народную площадь, люди теснились на ступенях вдоль Триумфального Пути. Мы пересекли Ученый ряд, проехав мимо ворот Лицея, где я училась, став Стражницей, а затем въехали в Фабричный район, который все еще лежал в руинах после нападения на праздник Зимнего Солнцестояния. Подземелье, самое зловещее административное здание, нависало над нами, когда мы подъехали поближе. Здесь я допрашивала Мегару Ропер несколько месяцев назад, и именно здесь во время Бункерных бунтов протестующие Отверженные основали свой штаб. Они требовали реформ в своих газетных статьях и протестуя на улицах, в то время как я сдерживала недовольные толпы.
– В Подземелье есть зал суда?
Хейн кивнула:
– Они использовали его для Трибунала Клевера. Он открыт для публики, но оттуда невозможно… сбежать.
Повозка остановилась перед воротами, которые казались крошечными по сравнению с глухими стенами крепости. Толпа напирала со всех сторон. Когда стражник распахнул дверь с моей стороны, я подумала, что земля находилась всего лишь в одном прыжке со спины дракона. Мои юбки снова прилипли к бедру, и ярость, которая питала меня, угасала, сменяясь нарастающим головокружением.
– Подать крестьянке руку?
Я получше вгляделась в лицо стражника и увидела ухмылку Пауэра. Он был одет в форму наездников Серого Клевера из Дома Небесных Рыб, но на нем не было боевых доспехов. Когда я потянулась, чтобы сжать его руку, он отдернул ее.
Я слышала слова, которые они кричали мне, но в них не было ничего нового. Пауэр поддерживал меня под локоть, пока мы пробирались внутрь. Он старался двигаться со мной в унисон, и это помогало мне меньше хромать. К моему облегчению, главный зал суда находился на первом этаже.
Когда мы добрались до моего места, он надел на меня кандалы, а затем обернулся, отдавая честь суду, и я подняла глаза.
Иксион улыбнулся мне из кресла судьи:
– Доброе утро, Антигона.
На моем первом ужине в Зале Великого Повелителя я занял место среди каллиполийских беженцев и увидел тех, с кем разговаривал в последний раз еще во времена переворота. Многие из них обнимали меня и плакали, миссис Саттер, мать Кора, поцеловала меня в лоб, а мистер Саттер пожал мне руку. Когда их расспросы затянулись, Крисса и Кор втиснулись на скамью по обе стороны от меня, пытаясь избавить от неприятных разговоров, однако Даку удалось просочиться мимо них:
– Как ты справляешься с приступами печали?
И тут я вспомнил, что он тоже осиротел. Он опустился в кресло напротив меня и наклонился вперед, чтобы поговорить с глазу на глаз. Кор был слишком удивлен, чтобы вмешаться; я думал, что он, вероятно, как и я, был удивлен непривычной самоуверенностью Дака.
– Если тебе нужно поговорить, мы с Мабаленой всегда готовы помочь. С этим можно справиться, Ли.
Он говорил искренне, даже с надеждой. Как будто хотел заверить меня, что жизнь продолжалась.
