Я ещё не пришел в себя от неожиданности и чувствую некоторую неловкость. Андрей так изменился за эти годы, найдем ли мы теперь общий язык.
«Люди воевали по-разному, — звучит голос Андрея. — Знаешь, умный наживается, а дурак навоюется. Впрочем, это уже дело прошлого. Какие у тебя планы на будущее?»
«Завтра встаю к десяти часам на работу», — говорю я.
«Это похвально. Значит ты по-прежнему реалист».
Наш разговор натянут и неестественен. Странно, как время стирает былую задушевность и близость юношеских лет.
«Эх, хорошее было время — студенческие годы. Кажется, тысячу лет с того времени прошло, — говорит задумчиво Андрей, как бы угадывая мои мысли. — Скажи, чем кончилось дело с Галиной? Я был уверен, что встречу её твоей женой».
Андрей не забыл нашу принцессу студенческих лет. Да и мне приятно это воспоминание безоблачных дней. Так полузаметённые ветром следы маленькой ножки на прибрежном песке будят в нашем сердце милые расплывчатые образы. След на песке дарит нам сладкий, как дым опиума, сон улетевшей мечты. След на песке, далёкое море, солнечный ветер. Лечь бы на этом песке и смотреть в голубое ничто.
Некоторое время мы сидим молча. Я предлагаю Андрею сигарету, он отказывается.
«Ты что — так и не научился курить?» — спрашиваю я.
«Нет, пробовал в лесах со скуки, но не прививается», — отвечает он.
Я знаю, что раньше Андрей органически не переносил спиртных напитков. Когда я поставил перед ним бутылку с яркой этикеткой, он начал изучать её со всех сторон, как будто это было лекарство.
«Мой главный недостаток — не могу пить, — говорит он. — Дома у меня лежат коллекционные вина из подвалов Геринга — так и не трогаю. А часто трудно приходится. Другие пососут бутылку и забываются, мне же это не помогает».
«Что у тебя — угрызения совести начинаются? — спрашиваю я — Ведь ты же сам, если не ошибаюсь, в Робеспьеры лез. Да, кстати, как твоя фамилия — Орлов?»
Я напоминаю ему о письмах из партизанского тыла.
«Нет. То было просто опьянение… Своеобразное опьянение», — отвечает Андрей, и мне слышится неуверенность в его голосе.
«Скажи, Андрей, зачем ты мне писал всякие глупости в письмах. Просто учитывал цензуру?»
«Возможно ты не поверишь этому, — отвечает он, — но эта была правда. Сейчас мне это самому кажется глупым. Если сказать тебе по совести, годы войны были и, наверное, останутся самыми счастливыми в моей жизни. В них я нашел себя. Тогда я купался в крови, но до последнего фибра моей души был убеждён, что я прав, что я делаю великое и нужное дело. Тогда все казалось мне ясным и чистым, как безбрежное снежное поле. Я чувствовал себя хозяином русской земли и готов был умереть за неё. Вот просто так — раскинув руки в снегу».
Слова Андрея выходят с трудом, он говорит их с каким-то едва уловимым колебанием, в них нет его обычной самоуверенности и героического пафоса.
«Ну, так в чём же дело?» — спрашиваю я.
«Теперь же у меня иногда нет такой уверенности, — продолжает он, как будто не слыша моего вопроса и глядя в одну точку. — Раньше я убивал немцев. Смотри! — он протягивает вперед свои узловатые загорелые руки. — Этими руками я перебил столько немцев. Просто убивал, ведь партизаны в плен не берут. Убивал и чувствовал себя хорошо. Потому что был уверен в своей правоте».
«А знаешь, что я сейчас делаю? — Лицо Андрея передергивает нервная судорога, в его голосе слышится затаённая злоба. Странная злоба — как будто он сердится на самого себя. — Теперь я убиваю немецкую душу и мозг. Геббельс когда-то сказал: „Если хочешь покорить нацию, то нужно вырвать у нее мозги“. Вот этим я сейчас и занимаюсь. Плохо только что своя голова трещит».
«„Мы должны быть заинтересованы в Германии постольку, поскольку это необходимо для обеспечения наших интересов“. Правильно! Но дело заходит слишком далеко. Да это и не главное. Как тебе это сказать…»
Некоторое время он молчит. Потом говорит медленно, подбирая слова: «У меня проклятое сомнение. Мне кажется… то, что мы здесь убиваем… это лучше того, что за нашей собственной спиной. Мне не жалко немцев, но мне жалко самого себя, нас самих. Вот в этом суть вопроса. Мы разрушаем стройную систему культуры, реорганизуем по нашему образцу, а этот образец — плюнуть хочется. Помнишь нашу жизнь там?»
«Послушайте, майор Госбезопасности, чем Вы сейчас, собственно, занимаетесь? — спрашиваю я. — Потом, говорите немного потише. В немецких домах стены тонкие».
Вот тебе и эволюция! Майор МВД начинает говорить интересные вещи.
«Что я делаю?» — повторяет мой вопрос Андрей. Затем говорит уклончиво: «Разные я дела делаю. Помимо тех задач, которые обычно приписывают МВД, у нас много других, о которых никто не догадывается. Например, у нас есть точная копия вашего СВА, только в миниатюре. Мы контролируем вашу работу, одновременно помогаем, там где требуется радикальное вмешательство — быстро и без шума. Москва не столько доверяет отчетам Соколовского, как нашим параллельным докладам».
