«Давно мы с тобой, братик, не видались. Принимай дорогого гостя!» – говорит Андрей незнакомым для меня голосом. В его тоне налет покровительственности, как будто он привык говорить с людьми сверху вниз.
Злые годы мчатся вскачь, так и не видишь, как летит время. Только вот встретившись со старым приятелем, чувствуешь, сколько воды утекло с тех беззаботных студенческих лет.
«Гость ты действительно редкий», – говорю я. – «Только чего ты меня раньше не предупредил. Сейчас я даже и не соображу, как нам отпраздновать твоё воскресение из мёртвых. Почему ты не писал?» «Знаешь что такое – спецзадание? Я два года даже матери писать не мог. Ну, а ты как живешь? Женился – или всё ещё на подножном корму?» Андрей ходит по комнате, твёрдо ступая сапогами по ковру и засунув руки в карманы синих галифе. Жизнь научила маленького утёнка крепко стоять на собственных ногах. Раньше на стуле рядом с моим чертёжным столом он чувствовал себя не так уверенно.
«Ну, а теперь рассказывай все по порядку», – говорит Андрей, усаживаясь в кресло между письменным столом и книжным шкафом.
«Как воевал?»
«Как и все», – отвечаю я.
Я ещё не пришел в себя от неожиданности и чувствую некоторую неловкость. Андрей так изменился за эти годы, найдем ли мы теперь общий язык.
«Люди воевали по разному», – звучит голос Андрея. «Знаешь, умный наживается, а дурак навоюется. Впрочем, это уже дело прошлого. Какие у тебя планы на будущее?» «Завтра встаю к десяти часам на работу» – говорю я.
«Это похвально. Значит ты по-прежнему реалист».
Наш разговор натянут и неестественен. Странно, как время стирает былую задушевность и близость юношеских лет.
«Эх, хорошее было время – студенческие годы. Кажется, тысячу лет с того времени прошло» – говорит задумчиво Андрей, как бы угадывая мои мысли. – «Скажи, чем кончилось дело с Галиной? Я был уверен, что встречу её твоей женой».
Андрей не забыл нашу принцессу студенческих лет. Да и мне приятно это воспоминание безоблачных дней. Так полузаметённые ветром следы маленькой ножки на прибрежном песке будят в нашем сердце милые расплывчатые образы. След на песке дарит нам сладкий, как дым опиума, сон улетевшей мечты. След на песке, далёкое море, солнечный ветер. Лечь бы на этом песке и смотреть в голубое ничто.
Некоторое время мы сидим молча. Я предлагаю Андрею сигарету, он отказывается.
«Ты что – так и не научился курить?» – спрашиваю я.
«Нет, пробовал в лесах со скуки, но не прививается» – отвечает он.
Я знаю, что раньше Андрей органически не переносил спиртных напитков. Когда я поставил перед ним бутылку с яркой этикеткой, он начал изучать её со всех сторон, как будто это было лекарство.
«Мой главный недостаток – не могу пить» – говорит он. – «Дома у меня лежат коллекционные вина из подвалов Геринга – так и не трогаю. А часто трудно приходится. Другие пососут бутылку и забываются, мне же это не помогает».
«Что у тебя – угрызения совести начинаются?» – спрашиваю я – «Ведь ты же сам, если не ошибаюсь, в Робеспьеры лез. Да, кстати, как твоя фамилия – Орлов?» Я напоминаю ему о письмах из партизанского тыла.
«Нет. То было просто опьянение… Своеобразное опьянение», – отвечает Андрей, и мне слышится неуверенность в его голосе.
«Скажи, Андрей, зачем ты мне писал всякие глупости в письмах. Просто учитывал цензуру?» «Возможно ты не поверишь этому» – отвечает он. «Но эта была правда. Сейчас мне это самому кажется глупым. Если сказать тебе по совести, годы войны были и, наверное, останутся самыми счастливыми в моей жизни. В них я нашел себя.
Тогда я купался в крови, но до последнего фибра моей души был убеждён, что я прав, что я делаю великое и нужное дело. Тогда все казалось мне ясным и чистым, как безбрежное снежное поле. Я чувствовал себя хозяином русской земли и готов был умереть за неё. Вот просто так – раскинув руки в снегу».
Слова Андрея выходят с трудом, он говорит их с каким-то едва уловимым колебанием, в них нет его обычной самоуверенности и героического пафоса.
«Ну, так в чём же дело?» – спрашиваю я.
«Теперь же у меня иногда нет такой уверенности» – продолжает он, как будто не слыша моего вопроса и глядя в одну точку. – «Раньше я убивал немцев. Смотри!» – он протягивает вперед свои узловатые загорелые руки. – «Этими руками я перебил столько немцев. Просто убивал, ведь партизаны в плен не берут. Убивал и чувствовал себя хорошо. Потому что был уверен в своей правоте».
«А знаешь, что я сейчас делаю?» – Лицо Андрея передергивает нервная судорога, в его голосе слышится затаённая злоба. Странная злоба – как будто он сердится на самого себя. – «Теперь я убиваю немецкую душу и мозг. Геббельс когда-то сказал: „Если хочешь покорить нацию, то нужно вырвать у нее мозги“. Вот этим я сейчас и занимаюсь. Плохо только что своя голова трещит».
