«Послушай, Гриша!» – продолжает Андрей. – «Меня уже давно интересует один вопрос. Для того чтобы ты понял этот вопрос, я должен несколько углубиться в прошлое. Ведь нам с тобой нечего скрывать друг от друга. Ведь, пожалуй, нет другого человека на свете, который знал бы меня лучше, чем ты». Андрей молчит некоторое время, потом заканчивает: «А вот я тебя до сегодняшнего дня не знаю…» «Что тебя, собственно, интересует?» – спрашиваю я.
Андрей идёт к двери и поворачивает ключ в замке. Затем он вытаскивает из стены несколько розеток, шнуры от которых идут к его столу.
«Помнишь наше детство?» – говорит он, откидываясь в кресле. – «Ты был таким же мальчишкой, как и я. И ты должен был думать тоже, что и я. Но ты молчал. Я тогда сердился на тебя за это. Сегодня я тебя могу за это похвалить. Знаешь почему?» Я молчу.
После некоторого колебания Андрей говорит, глядя куда-то под стол: «Это дело прошлого… Мне тогда было четырнадцать лет… Как раз в канун Октябрьских праздников меня вызвали с урока в кабинет директора школы. Там был ещё какой-то человек. Коротко – этот человек отвёл меня в ГПУ. Там меня обвинили, что я приклеивал окурки на портреты Сталина и во всякой другой контрреволюции… Конечно, всё было выдумано. Затем сказали что, учитывая мою молодость, согласны простить мои грехи, если я буду помогать им. Что я мог делать?! С меня взяли подписку о сотрудничестве и молчании. Так я стал… сексотом.
Ненавидел Сталина всей душой, писал антисоветские лозунги в уборных – а сам был сексотом. Не бойся. Я ни на кого не донес. Когда уж слишком жали, то писал доносы на таких же сексотов. Имея связь с ГПУ, я знал кое-кого. Им от этого не было вреда».
Андрей ворочается в кресле и говорит, не поднимая глаз: «Тогда я сердился на тебя, что ты не разделял вслух мои искренние мысли. Я был убеждён, что ты думаешь, как и я. Теперь! Когда мы были студентами… Помнишь Володьку?» Он произнёс имя нашего совместного товарища, который незадолго до войны окончил Военно-Морскую Академию имени Дзержинского.
«Если жив, то теперь, наверное, крейсером командует», – продолжает Андрей. – «Володька говорил со мной откровенно… А ты по-прежнему молчал. А дальше – всё больше и больше. Я вступил в комсомол. Ты – нет. Теперь я в партии. Ты – нет. Я – майор Госбезопасности и вместе с тем… большая контра, чем все мои заключённые вместе взятые».
Андрей поднимает на меня глаза и спрашивает в упор: «А ты по-прежнему праведный советский гражданин? Какого дьявола ты молчишь?!» «Что ты от меня хочешь?» – со странным безразличием говорю я. – «Признание в контрреволюции? Или в верности Сталину?» «А-а-х! На это ты мне можешь не отвечать», – злобно махает ладонью Андрей. – «Просто, я считаю тебя своим ближайшим другом и хочу знать, что ты из себя представляешь».
«Что тебе для этого нужно?» – спрашиваю я.
«Почему ты не вступаешь в партию?» – Андрей смотрит мне в глаза настороженным взглядом следователя.
«Мне на это вопрос ответить не трудно», – говорю я. – «Труднее ответить на вопрос – почему ты вступил в партию».
«Опять ты виляешь хвостом!!» – в ярости кричит Андрей. С его губ срывается грязное ругательство. «Не сердись! Это я просто так…» – спохватывается он извиняющимся голосом.
«Всё дело, Андрей, в том, что твоя жизнь идёт наперекос к твоим убеждениям», – говорю я. – «Я же делаю ровно столько…» «Ага! Так вот почему ты не вступаешь в партию?!» – с нескрываемым злорадством восклицает Андрей. У меня появляется чувство, что он хочет уличить меня в чём-то.
«Не совсем…» – возражаю я, – «Когда я улетал из Москвы в Берлин, то собирался по возвращении вступить в партию».
«Собирался?!» – повторяет Андрей насмешливо.
«Не будем придираться к грамматическим временам, гражданин следователь!» – пытаюсь я придать разговору шутливый характер. У меня в голове мелькает забавная мысль. Мне начинает казаться, что сидящий напротив меня майор Государственной Безопасности СССР подозревает и пытается уличить меня в симпатиях к коммунизму.
«Гриша, шутки в сторону», – тихо говорит Андрей, наклоняясь вперед и глядя мне в глаза. – «Скажи, подлец ты или не подлец?» «А ты?» – бросаю я через стол.
«Я – жертва…» – шепчет Андрей и снова опускает глаза вниз. – У меня нет выбора… А ты ведь свободен…» В кабинете воцаряется мёртвая тишина. Затем снова звучит истерический беззвучный крик: «Скажи, подлец ты или нет?!» «Я прилагаю все усилия, чтобы стать полноценным коммунистом…» – отвечаю я задумчиво. Я хочу говорить искренне, но мои слова звучат неестественно и фальшиво.
Андрей сидит некоторое время молча, как будто ища в моих словах скрытый смысл. Затем он говорит спокойно и холодно: «Мне кажется, что ты сказал правду. И мне кажется, что я могу тебе помочь. Ты хочешь полюбить советскую власть? Не так ли?!» Не получив ответа, Андрей продолжает. «У меня был один знакомый. Сейчас он большой человек в Москве. Так вот он делал так. Арестует человека, обвинит его в подготовке покушения на Сталина, во взрыве Кремля, отравлении московского водопровода и тому подобное.
