– Мы… я представляю собой, – начала она, – последний род, не менее древний и знаменитый, чем род моего мужа, и точно такой же благородный. Прохазки всегда внимательно наблюдали за промежуточными точками и порогами этого мира, но моя семья являлась хранительницей его секретов. Мы храним Древние законы и защищаем их, сохраняя равновесие между нашим миром и Подземным.
Я нахмурилась.
– Как?
– Я вам говорила, что те из нас, кого коснулся
– Вы? – Она снова кивнула. Я прищурилась. – Кто вы?
Графиня и граф снова переглянулись. На этот раз он выдержал ее взгляд и едва заметно кивнул. Она повернулась обратно ко мне, и я увидела ее огромные, светящиеся глаза невероятного ярко-зеленого цвета. – Я его крови, – низким голосом произнесла она. – Моя праматерь была одной из его первых невест. Храброй девой, которая пожертвовала своей жизнью ради мира, а затем погубила этот самый мир, чтобы вырвать
Голос из глубин мира позвал его по имени, и Йозеф проснулся. Солнце заливало комнату сквозь окна, не останавливаемое шторами, которые он забыл задернуть накануне. Было уже далеко не утро, но еще и не полдень. Он втянул в себя воздух, пропитанный легкой, хрустящей свежестью хвои, грязи и снега, и на мгновение решил, что снова оказался дома, в гостинице.
А потом он вспомнил.
Груз его ссоры с Лизель тяжело давил на грудь, прижимая к постели: удушающее бремя, от которого становилось трудно дышать и сложно вылезти из кровати.
С тех пор, как они покинули Вену, Йозеф каждый день чувствовал ее тревогу, ее граничащее с манией беспокойство от неопределенности их будущего. Он это понимал и пытался сделать так, чтобы ему было не все равно. Но ему было все равно. Его это не трогало. Он знал, что ему следовало быть встревоженным, напуганным, поскольку супруги Прохазка рассказали им о самых невероятных и страшных вещах. Однако любое усилие, которое требовалось для того, чтобы почувствовать что-либо помимо смутной озабоченности, было утомительным, а Йозеф уже так давно, так давно устал.
Он подумал, не остаться ли в постели на целый день. Идти было некуда, видеться не с кем, к прослушиваниям готовиться не нужно. Он понял, что на него не возлагают никаких надежд, от него ничего не ждут. Он думал, что почувствует радость или даже облегчение, но внутри не было ничего, кроме того же унылого безразличия, не покидавшего его после отъезда из Баварии. Отъезда из дома.
Но годы, на протяжении которых он вставал рано, чтобы играть на скрипке, все еще были глубоко запечатлены в его мышцы и кости. Йозеф стряхнул с себя остатки сна и обнаружил за дверью чистый комплект одежды. Он пока еще не научился заполнять освободившееся от музыки время, и острое желание и нетерпение играть щекотало пальцы. Он оделся и взял скрипку.
К тому времени как он вышел из комнаты, Лизель уже ушла, а экономки, с которой он познакомился накануне вечером, нигде не было видно. Бродя по комнатам и коридорам Сновин-холла, Йозеф не встретил ни души, и это было ему по нраву. Он никогда не умел слышать свои мысли в присутствии кого-то еще за исключением старшей сестры и Франсуа. Вот почему играть перед публикой было для него столь невыносимо.
Пока Йозеф переходил из одного помещения в другое, состояние упадка, в котором находилось поместье, становилось для него все более очевидным. Сквозь обвалившуюся крышу и пустые окна проникали потоки света, а пылинки отплясывали в солнечных лучах, как огоньки. Это горное поместье все еще находилось во власти зимы, но Йозеф не имел ничего против холода. Здесь было спокойно. И чисто, несмотря на грязь, ветки и ползающих под ногами насекомых. Это напомнило ему о лесе прямо за гостиницей, представлявшем собой резкий контраст с грязными, зловонными, переполненными городскими домами. Здесь он мог играть. Здесь он мог снова найти согласие с самим собой.
Но какими бы уютными и привычными ни казались ему эти вывернутые наизнанку стены, он не мог подобрать подходящего места, чтобы достать из футляра скрипку. Он искал ощущение святости, которое приходило к нему в Роще гоблинов. Он искал храм.
– Помоги мне, – шепнул он в пустоту. – Помоги мне найти покой.
Часы пробили час.
Справа от него стояли старинные напольные часы с раскрашенным и позолоченным циферблатом. Несмотря на прозвучавший бой, стрелки указывали другое время. За его спиной раздался то ли скрежет, то ли щелканье, слабый крик ржавого металла по металлу. Йозеф оглянулся.
Доспехи поднимали перчатку.
В его памяти всплыли сказки о созданных гоблинами доспехах, заколдованных и пронизанных волшебством, благодаря которому их обладателю не были страшны ни стрелы, ни ранения, ни смерть. В этих сказках также говорилось о бесстрашном и доблестном воине, одолевающем вражеские полчища с нереальным, сверхъестественным искусством. С искусством, свойственным не воину, а Подземному миру.
