— Ничего не видно-о! Охо-хо! Всюду туман! Поселок накрыыыт! Море тоже! Только наша гора и есть! И ничего больше! Ничего и никого тут нет! Только мы с Кристей! Огогого! Эээйй! Слышишь, Усадьба? Слышишь, Седьмой Кит? Это весть нового заповедника! Да здравствуют Лао Цзы и Чжуан Цзы! А еще Орлан Окуджава! В клюве у него ключ мира! Огогооо! Долой технику! Кроме почтовых самолетов! И транзисторных приемников! Долой границы и замки! Миру — мир и море! И день как год!
…
«В эфире музыкальная программа „После полуночи“».
…Илья Любимский, стихи Сергея Есенина, «Серебряный ветер», поет Яак Йоала.
— Ох, какая ерундовина.
— Ну, по-моему, ничего.
— Это? Перестань. Какие-то муззигзаги. А мелодии нет. И вообще не люблю Есенина.
— Не любишь?
— Нет. Всю эту пьяную тоску-кручину купеческо-крестьянскую, ну, то есть как будто приказчик с цветком в петлице изливает свои чувства.
— Подожди, может, что-то еще будет…
«Песню Раймонда Паулса на стихи Роберта Рождественского „Любовь настала“ поет Ольга Пирагс.
Хххррр…. Ссссшшшш…»
— Ну вот! Что там?
— Не знаю, волну сбило… Наверное, Седьмой Кит проплыл. А тебе что, понравилось?
— По крайней мере просто, без затей, мелодия хорошая. Ее можно и насвистеть. И никаких шелков в березах из трактирного окна… Ой, что это? Слышал? Выключи ты эту хрипелку!..
— Что?
— Тссс.
— Какая-то птица.
— Снова филин?
— Вроде нет. Не понял. Где-то в стороне моря. Над морем.
— Давай так посидим, послушаем. Ты же сам сегодня проповедовал, мол, без технических штучек.
— Тогда надо и лампу потушить. А свечку зажечь.
— Ой, лампа. Светоч прогресса. Керосинка.
— Техника все же. А как же.
— Олег!.. Смотри! Видел?.. Кто-то у окна стоит… Мама, мама, мама…
— Да где?..
— Стоит, смотрит… мама, мама, мама…
— Да нет… Это… это… туман завихрился… Или ветка… Или…
— Какая ветка? Перед окном? А туман не увидишь. Ты его видишь?
— Нет.
— И я. Возьми ружье.
— Чтобы уже по… классику…
— Перестань! Тише. Слушай. Слышал?
— Нет.
— Да кто-то вздохнул так: вваах!
— Грузин, что ли?
— Ой, ну хватит тебе!..
— Значит, египтянин, они восточные люди все так вздыхают: вах!
— Дай же послушать!..
— Да пожалуйста, слушай на здоровье.
…
— Ну, все? Можно дышать?
— Можно. Но меня удивляет твоя слепота и глухота.
— Слепоглухой. Я думал, ты сразу это поняла. Что я слепоглухонемой. Еще когда мы встретились на поселковом аэродроме в прошлом году.
— Нет, но перед окном кто-то стоял. И заглядывал к нам!
— Вполне возможно. Тунгусские духи. Здесь их владения. Правда, ты говоришь, что вздыхал так: вах. От Мишки я таких вздохов не слышал. И от его дядьки и тетки. Обычно так вздыхают люди с Кавказа.
— Ты можешь иронизировать, сколько тебе влезет. Но я точно слышала и видела.
— Да, ты не слепоглухонемая, это факт.
— И на улицу я одна больше не выйду. И одна здесь не останусь.
— А как же мой поход за «Кубанью», сигаретами и почтой?
— Пойдем вместе.
— Это нарушение инструкций. На вышке всегда должен оставаться кто-то из пожарной команды. Вдруг кому-то из администрации взбредет в голову проверить? Как раз завтра? То есть уже, считай, сегодня?
— Ну и что. Я повторяю: ни за что! Все.
— Хм. У тебя же логический склад ума, то есть математический, ты сама хвалилась. И я в этом не раз убеждался. И учишься ты на химфаке. Это наверняка какое-то физико-химическое явление. Или просто явление в отдельно взятом мозгу.
— Ой, профессор, хватит тараторить.
— Я высказываю соображения, а не тараторю.
— А по-моему, тараторишь, как… как…
— На базаре?
— Да.
— То есть Есенин — приказчик, а я — базарный зазывала?
— Примерно так и есть.
— Ты подумала?
— Я всегда этим занимаюсь в отличие от других. Ты придумал, а я подумала… подумала, что это в точку.
— Хоп! Продолжай размышлять. Не стану тебе мешать ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра.
