— Тут у вас действительно
— Говорят, скоро часть съемочной группы вернется, чтобы снять что-то еще, — сообщает Прасолов.
— Ну хорошо, напомни, — говорю я Любе, уже догадываясь.
— Вы не Байкал и мир спасите пока, а одного паренька вызволите, коренного жителя этого самого священно-бесполезного моря-вещи.
— Ах, да, — отзывается Юрченков. — Что о нем слышно новенького?
— Ему успешно вставили титановую пластину вместо раздробленной лобной кости, — говорит Люба. — Пулю извлекли. И скоро снова доставят в кутузку.
— Чья пуля-то? Ментов или Андрейченко?
— Неизвестно.
— Мы не забыли, — говорит Прасолов. — Соображения есть.
— Так поделись ими.
— Мне кажется, это преждевременно, — отвечает Прасолов с непередаваемым административным видом.
Нет, в нем есть административный ресурс! Он, конечно, прирожденный директор будущего заповедника. До того как его назначили и. о., он был менее официален и более доступен. Я в общем-то немного опасался, придет ли он на чаепитие. И не повернется ли дело так, что он вдруг войдет во вкус должности главного лесничего и, боясь ее потерять, просто оставит нас с носом?
— Да брось, Сережа, тут все свои, — с убедительной ласковостью просит Люба.
И Прасолов сдается, поправляет очки, кашляет в кулак.
— Ну хорошо, — начинает он, снова напуская на себя важный вид, сплетая пальцы, выставляя оба указательных вперед и сосредоточенно глядя на них. — Во всей этой истории странно именно исчезновение канистры у Шустова и обнаружение ее на пожарище. Это уже похоже на поджог. Да. Мальчакитов мог по неосторожности, убираясь в «Орбите», бросить окурок, это так. Но вот как раз канистра и свидетельствует о том, что пожар случился не по вине Мальчакитова. Явный поджог. Кто? Зачем? Мальчакитов?
— В Мише ни капли мстительности или злобы, — подает голос Люба.
— Кузьмич? — продолжает Прасолов. — Точнее его сварочный аппарат? Но по времени не подходит, загорелось значительно позже окончания сварочных работ. Кто остается?
— Шустов, — напоминает Катя.
— Да, это из его дома исчезла канистра, которая и обнаружилась на пожарище. Но он же сам об этом и сказал. Таким образом, Шустов отпадает. Канистру у него попросту говоря сперли. И бросили с намерением: чтобы обнаружилась. Кто? Одно из двух. Либо тот, кто против Шустова, либо…
— Против администрации, — говорит Катя.
— Да тот же Дмитриев, — вставляет Люба. — Не сам, а через кого-то. Подручных у него хватает. И я уверена, что это Светайла! Шустова она хотела подставить, чтобы освободить дом для своей Лизки. Заодно пособить Дмитриеву…
Где-то возле дома голоса, мужской и девичий. Кто-то вбегает в дом. Это наша раскрасневшаяся Ксюшка с косичками в спортивном костюме.
— Па, ма! Там дядя Федя пришел! С Покосов.
Люба встает, чтобы выйти, но дядя Федя, сиречь Андрейченко, немного нескладный, в клетчатой пропотелой рубахе, загорелый, с какой-то свирепостью в серых глазах, входит сам. Его сросшиеся брови приподнимаются при виде нашего скромного застолья. Хрящеватый нос усиленно втягивает воздух…
— А, у вас тут… вечеринка, соответствующе.
— Чаек попиваем! — несколько поспешно отвечает Прасолов.
Андрейченко, взглянув на него, делает такое движение, как будто отдавая честь старшему по званию, — почти прикладывает два корявых толстых пальца к козырьку своей капитанки и говорит:
— У вас зарод загорелся, рано вы заметали. Я так и знал. Сразу подумал, рано они. И тут сунул руку — точно, полыхать начинает.
Люба всплескивает руками.
— Ну вот же беда! Опять пожар!..
Андрейченко ухмыляется.
— Да это еще не пожар, соответствующе. Но если не раскидать, сено сгорит все. Вы поторопитесь…
И он снова как бы козырнул, повернулся и вышел. Люба пошла за ним, благодаря и запоздало приглашая к столу на чай с вареньем, разумеется, в полной уверенности, что тот откажется, а лесничий взял и вернулся. Я посмотрел на Любу. Ну что, дождалась?.. За столом повисло молчание. Андрейченко умылся в кухне, повесил капитанку на гвоздь в стене и, приглаживая волосы, прошел к столу. От него пахло потом и дымом. Люба ставила перед ним блюдце, чашку, накладывала в блюдце варенье. Неловкая пауза вскоре была нарушена разговором о сене, о медведе-бедокуре. Обсуждали, когда лучше отправиться на Покосы.
Андрейченко с интересом оглядывал всех.
— Так у вас здесь посиделки? Заседание, соответствующе, клуба веселых и находчивых?.. Какой же вопрос на повестке?
— Полет Джанибекова и Савиных в космос, — отвечает Юрченков невозмутимо. — Точнее, героически наплевательское отношение космонавтов, а главное их руководства к числу тринадцать.
Андрейченко ощеривается в улыбке.
— Это в каком же смысле?
— В прямом, — все так же бесстрастно отвечает Юрченков.
Он умеет так-то разговаривать, в нем есть скандинавская прохладца.
— Аппарат Т-13, — продолжает он.
— Ааа, — откликается Андрейченко, кивая, — вот оно что, вот как, соответствующе… И что?
