— Ну… это… темные люди, — заключил милиционер. — Дикари.
— Ага, похлеще наших эвенков, — сказал Андрейченко, беря сахар, окуная его в чай.
— Нет, — сказал вдруг милиционер, — в эвенках что-то такое есть… Мне приходилось с ними общаться.
— Да что там общаться! — воскликнул лесничий. — Они у нас живут. Вон Кешка со своей Зойкой. И… — он запнулся, — Мишка… жил… или… — Он быстро отхлебнул чая, обжегся и, ругаясь, сморщился. — Падла!.. Кожа теперь слезет с нёба. — Он свирепо посмотрел на Шустова, как будто тот и был во всем виноват. — Спирт ихний кумир, и лень — вот, соответствующе, ихняя особость. Кешка чего с нами не пошел? Племяша спасать от голодной гибели? Да лень ему, и все, — говорил лесничий, ожесточенно глядя в кружку.
— Они следопыты еще те, в тайге им замены нет, — делился своими знаниями милиционер. — В городе — да, не жильцы, как говорится.
— Вот Кешка и не пошел, а он бы тут враз племяша унюхал, по маленькой ворсинке нашел бы, — проговорил Андрейченко и, оскалясь, начал дуть на чай в кружке.
— Я думаю, это вы его из своего ствола подбили, — сказал милиционер. — Мы с Колей дырявили медведицу. Из короткого ствола тут не ошибиться было. А длинный — и дал траекторию такую.
— Это еще неизвестно! — отрезал Андрейченко. — Чего на меня вешать собак. Привыкли, соответствующе…
— Ага, будем еще разбираться, конечно. Нам бы труп найти. А то забежит в болото и потонет. Главную улику унесет.
— Он сам как улика, — проговорил Шустов.
Андрейченко и милиционер посмотрели на него.
— В смысле? — спросил милиционер, морщиня покатый потный лоб с большими надбровными дугами и буравя лесника своими глазенками-пуговками.
— Не знаю, — пробормотал Шустов уклончиво.
— А чего тогда… разводишь, — буркнул Андрейченко.
— Я думаю, — сказал Шустов, — он ни в чем не виноват.
— А кто, сварщик? Кузьмич? — резко спросил Андрейченко.
Шустов пожал плечами.
— Может, и не он.
Из тайги донесся протяжный клик. Все замолчали, глядя в открытую дверь. Клик повторился.
— Лебеди на Верхних озерах, — проговорил Андрейченко.
Снова слушали тайгу. Свет лампы достигал только порога, а дальше уже стояла тьма, синеватая вверху.
— Так и кто это мог, по-твоему, устроить? Пожар-то? — напомнил милиционер, внимательно глядя на Шустова.
— Да откуда я знаю, — нетерпеливо ответил лесник и полез в карман за сигаретами.
— Тунгус, тунгус, по дурости, — убежденно сказал Андрейченко, — соответствующе.
Лицо его было ржавым от света керосинки. Как, впрочем, и лица остальных. Шустов в стекле оконца видел отражение зимовья, лампы.
— Он у тебя и канистру с керосином утащил, — напомнил лесничий.
— Тут уже какое-то намерение, а не глупость, — заметил Семенов. — Кому-то хотел отомстить?
Андрейченко кивнул.
— Кому? — не унимался Семенов, хотя уже все эти вопросы сто раз задавались и Андрейченко, и Шустову, и самому Мише Мальчакитову. Хотя, возможно, именно Семенов в допросах и не участвовал. Вел дело следователь Круглов.
— Всем, — сказал Андрейченко, ставя кружку на стол и отыскивая в кармане висящего плаща папиросы.
— Как это?
— А так, соответствующе, — сказал лесничий и сильно дунул в бумажный мундштук, потом смял его гармошкой и закурил. — Всему поселку.
— Я слышал, его из комсомола хотели исключить? — уточнил Семенов. — Неужели из-за этого обиделся?
— Это ерунда, — сказал Андрейченко. — Чихал он на комсомол. Тунгус и есть тунгус. Да и не исключили бы его. Комсорг Славникова так, попугать хотела. Приструнить, чтоб водку не жрал. Он слово на собрании давал… — Андрейченко усмехнулся. — И остальное воинство, кореша его… тех эл-тэ-пэ[7] застращали. Оно, может, и пора уже.
— А тогда что же?
