Лесничий еще колебался. Своими наблюдениями он думал поделиться с главным в милицейской бригаде — с Кругловым. Ведь если тунгуса не отыщут, место поджигателя снова будет, так сказать, вакантным. И они снова потянут Кузьмича. Должен же кто-то отвечать за такой колоссальный урон? Как-то эти мысли не приходили ему в голову, когда он взял и выстрелил в темную фигурку на сосне. Показалось, что на мертвеца легче все повесить. На тот свет — как в воду, да и с концами. Но теперь его мысли приняли другой оборот. И он обеспокоился. Вернее будет прицепить к мертвецу живого — вот паренька этого с запада.
Ну, живым Мишку Мальчакитова уже точно не найдешь, поэтому и надо подготавливать нового, как говорится,
Милиционер ждал. И Андрейченко ответил:
— У парня помыслы диковинные, соответствующе. Я слышал его рассуждения. Он почему здесь оказался?
— Почему?
— Из-за нелюбви к цивилизации.
— В смысле?..
— Ну к городу, к промышленности. Ему даже электростанция дизельная наша не по нутру. С керосинкой милее сидеть! — воскликнул Андрейченко и щелкнул грязным ногтем по стеклу лампы на столе.
— Остальные-то работники тоже предпочитают в вашем медвежьем углу жить, — тут же сообразил милиционер.
— Да, но без фанатизма. А у него — фанатизм. Потому и на Чару по осени подался.
— Э-э, — протянул милиционер, расслабляясь, — все это не тянет на факты. Не будет же он из-за этого поджог устраивать.
Лесничий хотел продолжать, и у него было что сказать, но лишь заметил:
— Кто знает, кто знает…
Да, этого было достаточно на первый раз. Все-таки самые важные соображения он решил высказать только следователю Круглову. Да к тому же их надо было еще хорошенько обдумать. Главная-то догадка поразила его лишь пять минут назад.
Прошло полчаса. Лесник не возвращался. Лесничий поглядывал в оконце. Наконец он встал и тяжело вышел. Милиционер подремывал на нарах. Вскоре лесничий вернулся, кашлянул. Глаза милиционера открылись.
— Туман держится? — спросил он.
— Да, — ответил лесничий. — И наш Оленьбельды куда-то пропал.
— В смысле?..
Лесничий развел тяжелыми ладонями.
— Нет его ни возле зимовья, ни у поленницы, ни под лиственницами.
— Надо свистнуть, — сказал милиционер.
— Свистал, — ответил лесничий.
— Я не слышал! — удивленно откликнулся милиционер.
— Все вязнет, как в киселе.
— Куда он пошел? Заблудился?
— К Мишке решил присоединиться, засранец. Ладно, подождем еще.
Шустов шел среди камней. Уже он понял, что заблудился, что называется, в трех соснах. В трех лиственницах. Его досада брала. Наверное, уже час он ходил, но не видел крыши с трубой, лиственниц. Будто корова языком слизнула. И мир был первозданным. Туман, камни и тишина. Где север, где юг? И как все нелепо произошло. Буквально несколько шагов в неизвестность — и все, вот уже полная неизвестность и есть. Только неизвестность, ничего больше. Иногда в стороне проступали гольцы. Туман как будто тек между ними, снова скрывал. Лесник покричал. Но никто не отзывался. Было такое впечатление, что он угодил в какое-то громадное вымя. Шустов представлял лицо лесничего, его мат-перемат, глаза-пуговки милиционера Семенова и сам злился не меньше, чем они. Заплутал, будто ребенок. Горожанин, школяр. А ведь еще месяца три — и будет год, как он живет здесь, в тайге, на берегу сурового моря. И чувствует себя Пржевальским, Арсеньевым, потерявшим своего Дерсу. Почему-то раньше ему не приходила эта простая мысль, а ведь «Сквозь тайгу» и «Дерсу Узала» он еще в пятом классе полюбил. Еще и книги Федосеева про эвенка Улукиткана. Горожанину нужен проводник. Но Тунгус так и не стал ведь его проводником. В зимних полевых Мальчакитов водил Валерку, а у Шустова напарником был Толик-гармонист.
