Лицо старика пошло крупными морщинами-трещинами, стекла очков засверкали отсветами фонаря рядом с клубом. Он удивленно смеялся. Закашлялся.
— Да ты что, мальчик? С острова кто поедет в Устье? На ту сторону? В Усть-Баргузин ведь?
Мишка кивнул.
— Ага.
Старик покачал головой, поднял воротник черного толстого пальто, защищаясь от ветра с острой снежной крупой.
— Не ездят туда. Только если рыбаки на мотоциклах, но и те не в Устье же, а так, в море. Еще и ледовой дороги официальной нет. Позже дороги открываются. Хотя в этом году Байкал и рано встал. А кто знает, вот сарма налетит, раскачает море — и лед лопнет. У ветра сила. Ты откуда вообще?
Мишка объяснил.
— Ну-ну… — проговорил старик, идя рядом. — А на остров зачем?
— Я здесь жил, — сказал Мишка, — ага.
— Жи-ил? — протянул старик и, останавливаясь, посмотрел въедливо сквозь стекла очков на Мишку. — На острове?
— Ну да, ага, — сказал Мишка, перекладывая чемодан из руки в руку.
Старик бросил взгляд на этот чемодан.
— Да что-то я тебя не припомню?..
Мишка рассказал, где и с кем он жил на острове. Старик морщил лицо, стараясь вспомнить… И вспомнил только тогда, когда Мишка сказал о гибели родителей.
— Так ты их малец?.. Они же у тебя эвенки?
— Ну да, ага, — сказал Мишка.
— А бабка… такая черненькая… сморщенная… курила все, — припоминал старик.
Мишка кивал.
— Ага.
— В заповеднике ждет?
Мишка покачал головой и сказал, что нет, бабушка Катэ, Екатерина Ефимовна умерла этой осенью.
— Понятно, — сказал старик, взглядывая в вихрящуюся темноту. — Ну что ж, идем ко мне.
И они зашагали по улицам среди деревянных домов, с которых ветер срывал снежную пыль и дым печных труб. Мишка уверенно шел вместе с этим человеком и думал, что ведь так примерно все и должно было быть, разве пропадешь на Острове?
Старик был жилистый и худой, звали его Адам Георгиевич. Жил он один в половине дома недалеко, возле старого кладбища. По дому бродила рыжая и какая-то перламутровая курица. Больше никакой живности, ни собаки, ни кошки в доме не было. Курица сразу подошла к старику и поклевала его протянутую ладонь, потом приблизилась к Мишке и стала его разглядывать, клоня голову то на один бок, то на другой.
— Морозы сильные по ночам, — объяснил Адам Георгиевич, натягивая меховую безрукавку на клетчатую застиранную рубашку, расчесывая пятерней седые волосы. — Вот я ее и пускаю греться. Располагайся. Надо печь топить.
— Ага, так я сейчас, давайте, — сказал Мишка. — Где дрова?
— Ну хорошо, — согласился старик. — Только вон переоденься в телогрейку, зачем марать куртку.
Он дал Мишке старую телогрейку, пропахшую дымом, и сказал, где взять дрова. Мишка принес со двора охапку поленьев, со стуком сгрузил их возле печки, так что курица от неожиданности подскочила и сердито закхвохтала.
— Ну, ну, — проговорил старик, обращаясь к ней.
У старика в руке был нож, которым он собирался щепать лучину. И начал было, но Мишка попросил:
— Дайте лучше я.
Адам Георгиевич наблюдал, как Мишка гонит стружку на небольших поленьях, не срезая ее до конца.
— Хм, ловко, — проговорил он, увидев, как огонь быстро охватил тонкие концы стружки и побежал дальше, к утолщению.
— Ага, — откликнулся Мишка с улыбкой, — таежный способ.
Старик поставил на плиту, сняв маленький чугунный кружок с огня, черную сковородку. Наковырял свиного жира из банки, бросил на уже раскалившуюся сковородку, порезал лук, тот зашипел, зашевелился, золотясь. Потом он положил в сковородку очищенную вареную картошку. Запахло вкусно.
Мишка оглядывался. Перед окном стоял стол, накрытый истершейся клеенкой. У стены буфет черного цвета, в нем посуда. На стенах фотографии в самодельных деревянных рамках. Какая-то церковь с узкими башенками и узкими окнами. Женское лицо, светлое, странное, как будто снятое сквозь воду. Всадник в шляпе. Цветок в стакане. Ракушки. Ветка с шишками. Камень с каким-то рисунком… С рисунком птицы?
— А это орлан? — спросил Мишка.
Старик посмотрел на Мишку, не смог удержать улыбки.
— Скорее всего могильник, или, точнее, царский. Раньше на острове их было много. Сейчас последняя пара осталась.
— У нас в заповеднике их вообще нету, ага. Только орлан-белохвост. Зато здоров очень.
Адам Георгиевич кивнул.
— Ну, как же. Это самый крупный из орлов. Но по местным верованиям царский, то есть могильник — солнечный… Важнее всех других птиц.
— Кыыран, — пробормотал Мишка.
— Что? — не понял Адам Георгиевич.
Открывать птицу бабкиных сказок Мишке вовсе не хотелось, и он ничего не ответил. Птицами в заповеднике занимался Славников, русоволосый, длинноногий, чем-то на журавля похожий. Мишка выспрашивал у него про птиц и кое-что усвоил.
Обжарив картошку, Адам Георгиевич поставил сковородку на стол, на плоский ровный камень, а на огонь посадил белый закопченный чайник. Достал из буфета две тарелки, две вилки. Порезал черный хлеб. Сели друг напротив друга. Подрумяненная картошка показалась Мишке царским кушаньем. Он макал хлеб в горячий жир. Курице Адам Георгиевич насыпал желтой крупной пшенки на алюминиевую плоскую миску, и та принялась звучно клевать, поквохтывая.
— А где остальные? — спросил Мишка.
