ПЕСНИ ГИПЕРИОНА полностью

Уммон обращает свой взгляд на нее. Оболочка силового пузыря распадается, и на них снова обрушиваются грохот и неоновое безумие мегасферы.

[Теперь убирайся\\

Доиграй

этот акт до конца

чтобы мы остались жить

или заснули

как решит судьба]

«Будь ты проклят! — Ламия колотит кулаками по ладони-платформе, рвет ногтями и пинает упругую псевдоплоть. — Дерьмовый ублюдок! Ты и твои сраные дружки-ИскИны! Наш Высший Разум справится с вашим в два счета!»

[Это

сомнительно]

«Это мы тебя создали. И мы отыщем твой Техно-Центр. И когда найдем его, вырвем твои кремниевые кишки!»

[У меня нет кишок/органов/внутренних компонентов]

«Дерьмо, дерьмо! — кричит Ламия, не переставая царапать и пинать псевдоплоть. — Сочинитель обосранный! Бездарь! В тебе нет и крупицы таланта Джонни. Ты и двух слов не смог бы связать, даже если бы от этого зависела судьба твоей драгоценной искиновской жопы…»

[Убирайся]

Уммон небрежно отшвыривает Ламию, и ее аналог летит, кувыркаясь, в трескучую бесконечность мегасферы, пропасть без верха и низа, берегов и дна.

Чудом избегая столкновений с ИскИнами размером с земную Луну, подгоняемая стремительными инфопотоками, Ламия уносится все дальше, но сквозь буйство здешних стихий ощущает вдалеке свет — холодный, манящий. И понимает, что ни жизнь, ни Шрайк еще не свели с ней счеты.

А она — с ними.

Держа курс на холодное свечение, Ламия Брон направляется домой.

— С вами все в порядке, сэр?

Оказалось, что все это время я сидел, согнувшись в три погибели, запустив скрюченные пальцы в волосы и зажав ладонями уши. Я выпрямился и посмотрел на архивариуса.

— Вы кричали, сэр, и я решил, что вам дурно.

— Н-не… — Откашлявшись, я сделал еще одну попытку: — Нет, все нормально. Голова болит.

Я недоуменно огляделся. Все суставы ныли. Комлог, должно быть, сломался; он утверждал, что я вошел в библиотеку восемь часов назад.

— Который час?

Архивариус ответил. Действительно прошло восемь часов. Я потер лицо — оно было липким от пота.

— Наверное, я вас задерживаю. Извините.

— Пустяки, — возразил архивариус. — Когда здесь работают ученые, мне ничего не стоит закрыть архив на час-другой позже. — Он скрестил руки на груди. — Тем более сегодня. Из-за этой суматохи домой идти не хочется.

— Суматохи? — переспросил я, забыв на минуту обо всем, кроме своего кошмарного сна, ИскИна по имени Уммон, Ламии Брон и смерти моего двойника. — Ах да, война. Что нового?

Архивариус покачал головой.

Я улыбнулся:

— И вы действительно верите, что некий «зверь, чей пробил час теперь, Грядет на Вифлеем, чтобы родиться»?

Архивариус ответил совершенно серьезно:

— Да, сэр, верю.

Я встал, прошел мимо шкафа, стараясь не глядеть на пергамент девятисотлетней давности, исписанный моим почерком.

— Может быть, вы правы, — проговорил я. — Очень может быть.

Было уже поздно; кроме обломков похищенного мной «Виккена» на стоянке находился только один причудливо украшенный экипаж, изготовленный, судя по всему, в частной мастерской здесь, на Возрождении.

— Могу я вас подвезти, сэр?

Я вдохнул холодный ночной воздух, пахнущий сыростью, свежей рыбой и нефтью.

— Нет, спасибо, мне нужно домой.

Архивариус покачал головой.

— Это не так-то просто, сэр. Все общественные терминексы закрыты военными. Тут были… беспорядки. — Это слово, очевидно, не нравилось маленькому архивариусу, ценившему порядок и традиции превыше всего на свете. — Знаете что, — подумав, сказал он, — я отвезу к частному порталу.

Я посмотрел на него внимательнее. На Старой Земле он мог быть настоятелем монастыря, посвятившим всю свою жизнь спасению нескольких обломков античной культуры. Покосившись на старинное здание архива за его спиной, я понял, что так оно и есть.

— Как вас зовут? — спросил я, уже не беспокоясь, что другому кибриду Китса могло быть известно его имя.

— Эдвард Б. Тайнер, — ответил человечек, уставившись на мою протянутую руку. Помедлив, он пожал ее — на удивление крепко.

— А я… Джозеф Северн. — Не мог же я ему объяснить, что являюсь технической реинкарнацией человека, чью литературную гробницу мы только что покинули.

Тайнер вздрогнул, но тут же понимающе кивнул. Такого ученого, как он, не может ввести в заблуждение имя художника, на чьих руках умер Китс.

— Что слышно о Гиперионе?