ПЕСНИ ГИПЕРИОНА полностью

Они успели отступить ровно на пять шагов, когда небо прорезало огненное копье энергетического пучка. Птицы, истерически вереща, устремились под защиту деревьев. Воздух мгновенно насытился электричеством и сделался обжигающе горячим. Прокатилась мощная ударная волна. Пламя охватило кроны в радиусе пятидесяти метров.

Ослепительно сияющий конус с поразительной точностью вошел в кратер, и гладкий камень превратился в озеро жидкого огня.

Двое мужчин и женщина не вздрогнули, не шелохнулись. Их комбинезоны раскалились добела, но спецматериал не загорелся. Не загорелась и плоть.

— Пора! — прокричала женщина сквозь рев пламени, и золотой луч погас. Поток горячего воздуха с воем устремился в образовавшийся вакуум. От перепада давления в кратере взбурлило озеро лавы.

Мужчина опустился на колено, словно к чему-то прислушиваясь. Затем встал, кивнул остальным и совершил фазовый переход. Существо из плоти и крови в одно мгновение превратилось в сверкающую хромированную статую. Серебряная кожа идеально отражала голубизну неба, горящий лес и озеро жидкого пламени. Он погрузил руку в кипящую лаву, нагнулся, пошарил — и встал. Казалось, рука, расплавившись, растекается по поверхности еще одной серебряной фигуры — женской. Хромированная статуя мужчины вытащила из бурлящего котла лавы хромированную статую женщины и отнесла ее туда, где не плавился камень и не горела трава. Остальные проследовали за ними.

Мужчина переключился в стандартный режим. Еще мгновение — и из жидкого серебра возникла женщина — двойник той, коротко стриженной, что прилетела на челноке.

— Где эта сукина дочь? — спросила та, что когда-то была известна как Радаманта Немез.

— Ушла, — ответил мужчина (то ли брат-близнец, то ли мужской клон Радаманты). — Они открыли последний портал.

Радаманта Немез поморщилась, сгибая и разгибая онемевшие пальцы.

— По крайней мере я убила мерзкого андроида.

— Нет, — покачала головой женщина, неотличимая от Немез. (Имени у нее не было.) — Они улетели на катере «Рафаила». Андроид потерял руку, но автохирург спас ему жизнь.

Немез кивнула и оглянулась на скалистый утес — с него все еще стекала лава. Над рекой в отблесках пламени сверкала мономолекулярная нить. Позади горел лес.

— Там было… не слишком приятно. Когда с корабля ударил луч, я не могла пошевелиться. И потом не смогла совершить фазовый переход — вокруг был камень. Требовалась огромная концентрация энергии. Долго я там была?

— Четыре земных года, — ответил второй мужчина, до сих пор хранивший молчание.

Радаманта Немез подняла тонкую бровь — вопросительно, не удивленно.

— Центр знал, где я…

— Центр знал, где ты, — подтвердила женщина. Ее голос был точно такой же, как у Немез. И выражение лица точно такое же. — И Центр знал, что ты провалила задание.

Немез едва заметно усмехнулась:

— Значит, эти четыре года — наказание?

— Напоминание, — уточнил мужчина, вытащивший ее из камня.

Радаманта Немез переступила с ноги на ногу, словно проверяя вестибулярный аппарат. Ее голос звучал ровно.

— Итак, почему вы пришли за мной сейчас?

— Девчонка, — коротко ответила другая. — Она вернулась. Операция продолжается.

Немез кивнула.

Мужчина — тот, что спас Немез, — положил руку на ее костлявое плечо.

— И учти: четыре года в камне — ничто по сравнению с тем, что тебя ждет в случае повторного провала.

Мгновение Немез молча смотрела на него. Потом, синхронно — как в балете — повернувшись спиной к шипящей лаве и ревущему пламени, все четверо, шагая в ногу, двинулись к челноку.

На пустынной планете Мадре-де-Диос, на высокогорном плато Льяно-Эстакадо,[108] названном так из-за колонн атмосферных генераторов, понатыканных через каждые десять километров, отец Федерико де Сойя готовился к ранней мессе.

Нуэво-Атлан — небольшой городок (сотни две шахтеров работают по контракту, несколько десятков обращенных мариан пасут коргоров на ядовитых свалках), и отец де Сойя точно знал, сколько прихожан будет на утренней мессе: четверо. Старая вдова Санчес, которая, если верить слухам, шестьдесят два года назад во время песчаной бури убила своего мужа; близнецы Перелл — они почему-то ходили именно сюда, в эту старую полуразрушенную церковь, хотя в поселке шахтеров была новая, с кондиционерами; и загадочный старик с безобразными шрамами на лице — он всегда молился на самой дальней скамье и ни разу не подошел к причастию.

Бушевала песчаная буря — здесь всегда бушевала песчаная буря, — и последние тридцать метров от своей глинобитной хижины до ризницы отец де Сойя бежал бегом, накинув на голову прозрачный фибропластовый капюшон. Требник он засунул поглубже в карман, чтобы не засыпало песком. Впрочем, это не помогало. Каждый вечер, когда он снимал сутану и вешал на крючок шапочку, на пол красным водопадом сыпался песок, словно крупинки засохшей крови из разбитых песочных часов. И каждое утро, когда он открывал требник, песок скрипел между страницами и оседал на пальцах.

Священник вбежал в ризницу и задраил за собой герметичную переборку.

— Доброе утро, отец, — поздоровался Пабло.

— Доброе утро, Пабло, мой самый верный министрант.