ПЕСНИ ГИПЕРИОНА полностью

— Погоди, погоди, — пролепетал я, отстраняясь. — Нет, Энея, ты… То есть… Ведь ты не…

— Тс-с. — Она склонилась, снова поцеловала меня, и ее темные глаза заслонили весь мир. — Тс-с, Рауль. Да.

Мы опустились на постель, не прерывая поцелуя, под шелест крепчающего ветра, а вся терраса раскачивалась, отзываясь на наши поцелуи и движение наших тел.

В том-то и проблема — как рассказать о таком. Как поделиться самым сокровенным, тем, что для тебя свято. Тут любые слова — кощунство. А умалчивание — ложь.

Увидеть и ощутить наготу своей возлюбленной впервые в жизни — вот высочайшее, чистейшее сретение. Если и существует истинная религия, то она не может не возвещать эту правду о близости, или это не истинная религия. Близость с тем единственным существом, которое стоит любить, — высочайшая награда, перевешивающая всю боль, горе, всю твою нелепость, одиночество, компромиссы, сопровождающие жизнь человеческую. Но близость с тем, кто тебе предназначен, искупает почти все ошибки.

До этого я ни разу не был близок с той, что нужна мне. Это я понял в тот самый миг, когда мы с Энеей впервые поцеловались и прижались друг к другу, еще до того, как мы начали двигаться — сперва медленно, потом быстрее, потом снова медленно. Я осознал, что на самом деле еще ни разу не был по-настоящему близок с женщиной, — я думал, что постиг все, что только можно постичь, сближаясь с добродушными особами, снисходительными к молоденькому солдатику в увольнительной, но оказалось, что я ни на йоту не приблизился к пониманию.

Для меня все происходило впервые. Помню, как Энея приподнялась, упираясь ладонью в мою грудь, взглянула на меня так пристально и нежно, что наши взгляды словно тоже вступили в интимную близость, и я вспоминал этот миг всякий раз, когда мы были близки, и в первые мгновения нашей близости я уже словно бы помнил о нашей близости в будущем.

Призрачный свет луны, скомканные простыни, одеяла и футон раскиданы как попало, северный ветерок холодит наши потные сплетенные тела, она прижалась щекой к моей груди, и мы все никак не можем оторваться друг от друга — Энея ласково ерошит волосы у меня на груди, а я, чуть касаясь, кончиками пальцев ласкаю ее щеку.

— Это не ошибка? — выдохнул я.

— Нет, — услышал я шепот Энеи. — Если только…

Сердце у меня замерло.

— Если что?

— Если тебе не делали этих уколов в силах самообороны, но тебе наверняка их делали, — шепнула Энея.

Я был так растерян, что не уловил в ее тоне легкой насмешки.

— Чего? Уколов? Каких? — переспросил я, приподнимаясь на локте. — А… уколов… черт. Ты же знаешь, что делали. Господи…

— Знаю, — прошептала Энея, и на сей раз я понял, что она улыбается.

Когда мы, гиперионские парни, вербовались в силы самообороны, власти вкатывали нам традиционную батарею одобренных государством прививок — противомалярийную, противораковую, противовирусную и противозачаточную. Во вселенной Священной Империи, где большинство населения приняло крестоформ в надежде на бессмертие, контроль рождаемости — дело само собой разумеющееся. После женитьбы можно подать прошение церковным властям о девакцинации, а то и просто купить снадобье на черном рынке, когда задумаешь обзавестись семьей. Или — если не хочешь ни принять крест, ни завести семью — можно просто забыть о прививке и все. По-моему, А.Беттик спрашивал меня об этих уколах на корабле Консула лет десять назад, когда мы обсуждали профилактическую медицину, и я упомянул о наборе прививок сил самообороны, а наша юная спутница лет двенадцати тем временем сидела себе на диване в проекционной нише, почитывая книгу из корабельной библиотеки и вроде бы не обращая на нас ни малейшего внимания…

— Нет, — попытался втолковать я, приподнявшись на локте. — Я имел в виду ошибку. Ты…

— Это я, — шепотом подхватила она.

— Только-только достигла двадцати одного стандартного года, — досказал я. — А я…

— Это ты.

— На десять стандартных лет старше…

— Невероятно! — выдохнула Энея. Теперь лунный свет озарял ее лицо, обращенное ко мне. — Тебя интересует арифметика — в такую минуту.

Я со вздохом перекатился на живот. От простыней пахло нашим потом. Ветер уже сотрясал стены.

— Мне холодно, — прошептала Энея.

В любой из последующих дней в ответ на такие слова я просто согрел бы ее в объятиях, но в ту ночь я воспринял все чересчур буквально и встал, чтобы задвинуть сёдзи. Ветер был холоднее обычного.

— Нет, — сказала она.

— Что?

— Не закрывай до конца. — Энея села, придерживая простынь.

— Но ведь…

— Пусть луна светит на тебя.

При звуках ее голоса я устремился ей навстречу. А может, при виде Энеи, раскинувшейся в ожидании меня на постели. В комнате — запах нашего пота, соломы от циновок и свежей, горной прохлады. Но холодное дуновение ветра не остудило мой пыл.

— Иди сюда, — позвала она, приподнимая одеяло, как плащ.