ПЕСНИ ГИПЕРИОНА полностью

— Очень мило, — кивнул кардинал Святой Инквизиции. Отец Фаррелл смотрел на парнишку с чем-то вроде сдержанного отвращения. — Но мы, христиане, считаем, что грех, или последствия греха, или воздаяние за грех, если уж на то пошло, не кончаются с жизнью, Ваше Святейшество.

— Вот именно, — улыбнулся юноша. — Как раз поэтому-то мне и любопытно, ради чего вы так растягиваете жизнь с помощью этого своего крестоформа. Мы верим, что смерть смывает все, что написано на грифельной доске. Вы же верите, что за смертью следует Страшный Суд. Так к чему оттягивать его?

— Мы принимаем крестоформ как таинство, дарованное нам Господом нашим Иисусом Христом, — терпеливо разъяснил кардинал Мустафа. — Этот суд впервые был отсрочен Спасителем нашим, взошедшим ради нас на крест, Господом, добровольно принявшим на себя все грехи мира и тем даровавшим нам возможность жизни вечной на небесах, если таковым будет наш свободный выбор. Крестоформ — еще один дар Спасителя нашего, дающий нам время привести в порядок дома свои перед последним Судом.

— А-а, ну да, — вздохнул юноша. — Но Иккью, пожалуй, подразумевал, что грешников просто нет. Что нет греха. Что «наша» жизнь принадлежит не нам…

— Именно так, Ваше Святейшество, — перебил кардинал Мустафа, словно спеша похвалить ученика-тугодума. Я заметил, что регент, министр двора и остальные приближенные поморщились от этой бестактности. — Наша жизнь принадлежит не нам, но Господу нашему и Спасителю… служению Ему и Святой Матери Церкви.

— …принадлежит не нам, но Вселенной, — досказал далай-лама. — И что наши деяния — хорошие и дурные — также есть лишь свойство Вселенной.

— Красивая фраза, Ваше Святейшество, — поморщился кардинал Мустафа, — но, пожалуй, слишком абстрактная. Без Бога Вселенная может быть только машиной — бездумной, бессердечной, бесчувственной.

— Почему? — спросил юноша.

— Прошу прощения, Ваше Святейшество?

— Почему Вселенная должна быть бездумной, бессердечной и бесчувственной без вашего определения Бога? — негромко сказал он и прикрыл глаза.

Кардинал Мустафа сложил пальцы и коснулся ими губ, словно в молитве.

— Очень мило, Ваше Святейшество. Снова Иккью?

— Нет. Я. — Далай-лама ослепительно улыбнулся. — Когда мне не спится, я слагаю стихи дзен.

Священники фыркнули. Немез не отводила взгляда от Энеи. Кардинал Мустафа повернулся к моей спутнице:

— Мадемуазель Ананда, а у вас есть какое-либо мнение по этим немаловажным вопросам?

В первую секунду я даже не понял, к кому он обращается, но потом вспомнил, что далай-лама назвал Энею именем Ананды, любимого ученика Будды.

— Я знаю еще одно небольшое стихотворение Иккью, выражающее мое мнение:

Откашлявшись, архиепископ Брек тоже включился в разговор:

— Оно кажется достаточно прозрачным, мадемуазель. Вы полагаете, что Господь не ответит на наши молитвы?

— Я думаю, что Иккью имел в виду две вещи, ваше преосвященство, — покачала головой Энея. — Во-первых, что Будда нам не поможет. Это, так сказать, не входит в его обязанности. Во-вторых, что рассчитывать на жизнь после смерти глупо, потому что мы по природе своей вечные, нерожденные, неумирающие и всемогущие.

Архиепископ побагровел.

— Эти определения допустимы лишь в отношении Бога, мадемуазель Ананда. — Ощутив на себе тяжелый взгляд кардинала Мустафы, он вспомнил о своей дипломатической миссии, спохватился и неуклюже добавил: — По крайней мере мы так полагаем.

— Для молодого архитектора вы неплохо знаете дзен и поэзию, мадемуазель Ананда, — хмыкнул кардинал Мустафа, явно пытаясь смягчить тон. — Нет ли еще какого-нибудь стихотворения Иккью, которое вы считаете уместным?

Энея кивнула:

— Да, это был бы славный трюк! — заметил кардинал с наигранной веселостью.

— Иккью учит нас, что можно хотя бы часть жизни прожить вне времени и пространства, в мире, где нет ни рождения, ни смерти, нет прихода и нет ухода, — подавшись вперед, тихо проговорил далай-лама. — В месте, где нет разделенности во времени, нет расстояния в пространстве, нет барьера, отгораживающего нас от тех, кого мы любим, нет стеклянной стены между познанием и нашими сердцами.

Кардинал Мустафа, казалось, онемел.

— Мой друг… мадемуазель Ананда… тоже учила меня этому, — добавил юноша.

По лицу кардинала промелькнула тень презрительной гримасы.

— Был бы крайне признателен, если бы мадемуазель Ананда научила меня — научила всех нас — этому ловкому фокусу, — резко бросил он.

— Надеюсь научить, — сказала в ответ Энея.