ПЕСНИ ГИПЕРИОНА полностью

Я моргнул и удивленно уставился на нее. Да, Энея говорила, что отца ее подруги звали Сол… И «Песни» Силена я хорошо знаю. Я догадывался, что Рахиль — та самая малышка, что участвовала в легендарном гиперионском паломничестве, дочь Сола Вайнтрауба… Только вот никак не мог до конца в это поверить. В «Песнях» девочка Рахиль стала почти мифической женщиной, Монетой, той, что путешествовала со Шрайком в прошлое сквозь Гробницы Времени. Как, каким образом эта Рахиль оказалась здесь и сейчас?!

Энея обняла подругу за плечи.

— И моя мама такое видела, — тихо сказала она. — Только тогда считали, что войска Гегемонии сражаются с Бродягами.

— А кто сражается сейчас? И с кем? — спросил далай-лама. — Бродяги с Церковью? И почему Священная Империя без нашего позволения ввела в нашу систему эскадру?!

В небесах разом полыхнуло с полдюжины белых сфер. Они запульсировали, вспухли, померкли и угасли, оставив на сетчатке яркий отпечаток. Все невольно заморгали.

— Полагаю, Ваше Святейшество, имперская эскадра находится тут с момента прибытия их первого корабля, — сказала Энея. — Но вряд ли они сражаются с Бродягами.

— Тогда с кем? — снова спросил юноша.

Энея подняла голову:

— С одним из своих.

Внезапно прокатилась серия взрывов, совсем непохожих на прежние, — более близких, более ярких… Небо прочертили три пылающих метеора. Один почти сразу взорвался в верхних слоях атмосферы, развалившись на десятки стремительно догоревших осколков. Второй унесся на запад, раскаляясь докрасна, до желтизны, до ослепительной белизны, распался в двадцати градусах над горизонтом и раскидал по черному небу сотни мелких метеоров. Третий сорвался чуть западнее зенита и устремился на восток с тонким свистом, который перерос в жуткий громовой рев и столь же стремительно стих, — и наконец развалился на несколько пылающих фрагментов, и лишь один из них не сгорел в атмосфере. В последний момент осколок завилял из стороны в сторону, выстрелив вспышками желтого пламени, замедлившими его падение, и пропал из виду.

Мы прождали еще с полчаса, но, кроме десятков плазменных выхлопов — я сразу понял, что это разгоняются звездолеты, устремляющиеся прочь от Тянь-Шаня, — смотреть было уже не на что. Мало-помалу звезды снова стали самыми яркими объектами на небосводе, и собравшиеся начали расходиться — далай-лама отправился спать в монашескую келью, а остальные разбрелись по своим временным или постоянным квартирам на более низких ярусах.

Меня, Рахиль, Тео, А.Беттика и Лхомо Дондруба Энея попросила остаться.

— Это и есть знак, которого я ждала, — очень тихо сказала она, когда все остальные спустились с террасы. — Завтра мы должны уйти.

— Уйти? — переспросил я. — Куда? Зачем?

В ответ Энея лишь сжала мою руку. «Объясню позже», — понял я и замолчал.

— Крылья готовы, Учительница, — сообщил Лхомо.

— Пока вы были в отлучке, я позволил себе проверить гермокомбинезоны и респираторы месье Эндимиона, — сказал А.Беттик. — Они в полном порядке.

— Завтра завершаем работы и устраиваем церемонию, — вступила в разговор Тео.

— Мне бы хотелось уйти с вами, — проговорила Рахиль.

— Куда? — снова не выдержал я.

— Ты приглашен, — сказала Энея. Вряд ли это можно было считать ответом. — Лхомо и А.Беттик — тоже… если не передумали.

Лхомо Дондруб расплылся в улыбке. Андроид кивнул. Я начал склоняться к мысли, что только я один ничего не понимаю в происходящем.

— Всем спокойной ночи, — завершила Энея. — Выходим на рассвете. Провожать не обязательно.

— Вот еще! — встрепенулась Рахиль. — Мы придем попрощаться.

Энея кивнула и пожала ей руку.

Мы с Энеей остались одни на верхней террасе. После сражения небо казалось совсем темным, и я не сразу осознал, что это тучи перевалили через гребень и стирают звезду за звездой, как мокрая тряпка — мел со школьной доски. Открыв дверь своей спальни, Энея вошла, зажгла фонарь и снова появилась на пороге.

— Рауль, ты идешь?

Мы поговорили. Но не сразу.

Любые описания близости — нелепы, но сама близость нелепой быть не может, если ты близок с тем, кого действительно любишь. В ту ночь я это понял.

А потом мы с Энеей накинули кимоно и перешли к открытым сёдзи. Энея вскипятила на маленькой спиртовке чай, мы взяли чашки и сели друг против друга, прислонившись к раме, соприкасаясь босыми подошвами, прямо над бездонной пропастью. Было холодно и пахло дождем. Вершину Хэн-Шаня закрыли облака, вдали фейерверком сверкали молнии.

— Неужели Рахиль — та самая, из «Песен»? — спросил я. Мне хотелось задать совсем другой, главный вопрос, но я не решался.

— Да, та самая. Дочь Сола Вайнтрауба, которая заболела на Гиперионе болезнью Мерлина и двадцать семь лет с каждым днем становилась все моложе и моложе. Сол взял ее в паломничество грудным младенцем.

— А еще ее звали Монетой, — добавил я. — И Мнемосиной…

— Советницей, — прошептала Энея. — И Памятью. Подходящие имена для той роли, которую она тогда играла.

— Двести восемьдесят лет назад! В десятках световых лет отсюда… на Гиперионе. Как она сюда попала?!

Энея улыбнулась. Теплый чай дышал паром, тонкими струйками поднимавшимся к ее взъерошенным волосам.