– Это правда несложно, – сказал Анс, снова будто издалека. Фриг опять захотелось протянуть руку и коснуться его, но она не смогла. Анс не позволил ей этого. – Несложно смотреть, как ты ломаешь себя из-за собственной гордости, из-за амбиций твоего отца. Несложно сшивать тебе кожу, зная, как это больно. Несложно даже сделать из тебя куклу и заставить танцевать. Все, что захочешь. Все, что прикажешь.
Ноги Фриг двинулись, и она пошла, легко и естественно, без неровных рывков и неверных движений. Так она бы пошла сама, по своей воле. С той лишь разницей, что она чувствовала, как нити обвивают ее. Холодные и жесткие, похожие на тонкую проволоку. Казалось, что они вот-вот разрежут кожу, но они не резали.
Она коротко обернулась и заглянула Ансу в глаза. Они были темнее и холоднее самой длинной ночи.
– Спасибо, – выдохнула она.
– Не смей благодарить меня за это.
Нити заставили ее отвернуться и смотреть прямо. Будто если Фриг оглянется, то точно увидит рану, оставленную после того, как она собственными руками вскрыла Ансу грудь.
Через какое-то время, через час, два или три, Аин зашла ко мне второй раз. Чтобы напомнить, что мне нужно перестать лежать и смотреть в потолок. И что у меня есть целых два варианта: признать, что мне нехорошо, либо стереть с лица это отсутствующее выражение.
– Я поработаю над этим, – сказал я, поднимаясь и даже попробовав пригладить волосы. – Видишь, уже работаю.
Она попыталась улыбнуться. Аин тоже стоило признать, что ей нехорошо. Но она явно старалась держаться, потому что ну кто-то же должен. А потом она рассказала мне про Фриг, про ее травму и про то, что она все еще не хочет никого видеть. И не то чтобы я не мог понять ее состояния, даже наоборот. Но я подумал о Фрее, о том, каково ей сейчас.
– Она у себя, – ответила Аин, когда я спросил. – Сказала, что с ней все хорошо, и выставила меня.
Я вздохнул. Может, от этого где-то лечат? От того, когда с тобой все «хорошо» и «в порядке»? Нам бы коллективную терапию.
– Знаешь, тебе ведь тоже не обязательно всегда быть такой бодрой и активной, – сказал я, когда мы уже стояли в коридоре и собирались разойтись. Аин посмотрела на меня удивленно, и я продолжил: – Когда мы все в тоске и депрессии, ты одна пытаешься вытащить нас из этой ямы, но… но, в общем, если хочешь, то можешь к нам присоединиться. В нашей тоске полно места, для тебя точно найдется. А потом мы все как-нибудь вместе из нее вылезем. Умные люди в моем мире говорят, что надо переживать свою боль открыто. Так больше шансов ее в итоге пережить.
– Непривычно слышать такое от тебя, – Аин вдруг улыбнулась, искренне и очень-очень печально. – Но, может, ты и прав. Может, мне тоже нужно пойти и порыдать в подушку.
Не знаю, куда действительно пошла Аин после нашего разговора, но, когда я смотрел ей вслед, заметил, что походка ее стала не столь уверенной, а плечи опустились. Мне было больно смотреть на это, но одновременно крылось здесь и что-то очень правильное. Нормальное.
Нормально быть подавленным и грустным, когда твой друг ранен, а ты не можешь ничего с этим сделать. Когда мир умирает на твоих глазах. Когда твой враг сильнее и опытнее. Нормально впасть в уныние хотя бы ненадолго, даже если вроде как смог отразить атаку.
Так ведь?
– Что ты здесь делаешь? – спросила Аин прямо с порога.
– Это все еще мой кабинет, верно? – Райн оторвал взгляд от рабочего стола и посмотрел на нее.
Аин вошла, захлопнув за собой дверь. При ее появлении Мист подняла голову, несколько обреченно махнула хвостом и снова ровно легла у ног хозяина. Она будто говорила: «У меня не получается увести его отсюда, может, у тебя выйдет?»
– Почему ты работаешь прямо с утра? – Аин замерла напротив стола, скрестив руки на груди. – После всего, что случилось вчера, тебе стоило бы отдохнуть.
– Вероятно, – согласился Райн и, снова вернувшись к бумагам, что-то записал.
Выглядел он совершенно не как человек, которому следовало заниматься государственными делами. Под глазами залегли темные круги, хуже Аин видела, пожалуй, только у Анса. Но на бледной коже Райна это смотрелось еще более болезненно. Волосы, некогда зачесанные назад, растрепались, и несколько прядей теперь падали на лицо. Вряд ли Райн это заметил. Он был в той же рубашке, что и на балу. Разве что рукава закатал до локтей и расстегнул пару верхних пуговиц. А значит, спать он не ложился.
Перчаток на нем не оказалось, но та ладонь, которой он поймал каплю отравленного дождя, была перебинтована. Аин надеялась, что он сделал это не сам, а все же сходил к Уртике.
– У меня бессонница, – продолжил Райн, потому что Аин сверлила его тяжелым взглядом, и он вряд ли мог это игнорировать.
– Из-за того, что случилось?
– Нет, уже дня три, – пожал плечами Райн, а потом записал еще что-то.
