Машнин – очень тонкий поэт. И у него есть масса качеств, которыми не обладали так называемые поэты русского рока: огромная доля иронии, может быть, даже граничащей с цинизмом. Обычно одетый человек в очочках выходит на сцену и начинает жутко кричать, но то, что он кричит, – стихи, которые можно читать и на бумаге. Это производило феерическое впечатление. Такого виртуозного манипулятора толпой, как Андрей Машнин… я таких мало встречал в России. Он настолько четко брал зал независимо от его размеров, что это производило грандиозное впечатление. На самом деле он полностью владел собой, и у него было продумано все. Вроде как выпил, взял сигаретку, все на внешней расслабленности построено. Но это образ определенный. В который он входил и в нем находился. Может, это и его естество, я не знаю. Но это работает, и работает очень сильно. Ведь его же любила и интеллигенция, какая-то элитарная часть публики, и гопники – причем как своего, притом что поэзия у него довольно непростая.
Евгений Федоров
На концертах это был такой Джелло Биафра. Он всегда выглядел как очень обычный человек – прическа, одежда, очки, совсем не был похож на рок-героя, скорее уж на инженера или клерка. И это превратилось в его имидж, хотя на деле имиджем совсем не было. Он просто такой человек ботанического вида, очень хороший, великолепно разбирающийся в литературе.
Алексей Коблов
Как я понимаю, Машнина очень многие даже на разогрев брать боялись. Это то же самое, что играть до или после “Гражданской обороны”, – незавидная участь.
Сергей Фирсов
Машнин в какой-то момент был лидером альтернативной сцены. “Король и Шут” у нас на разогреве играли. И “Пилот”, который тогда еще так не назывался. “Текила” была для нас параллельной группой, у них тоже все только начиналось.
Алексей Коблов
Была роскошная история. Катя Борисова и ее друзья делали “Лестницу” – такой фестиваль рок-андеграунда, квазиандеграунда, я бы даже сказал. То есть это люди, которые не удосуживаются и не могут собрать группы и поют под гитару – ну или под несколько гитар. Такая совсем домашняя акустика. И на один из таких фестивалей Катя пригласила “Машнинбэнд”. Он туда приехал в полном составе, за исключением барабанщика – по причине того, что барабанов там просто не было, была только перкуссия. И в общем, там пели разные рок-барды – интересные и не очень, а Машнин сидел в баре и со своими музыкантами активно выпивал. Как мне потом сообщили, он никогда не выходил на сцену трезвый. Не потому что пьяница, а потому что на концертах отрывался по полной. И выход Машнина на маленькую сцену этого маленького клуба на фестивале произвел просто культурный шок и на меня, и на всех присутствующих. Все, что было до и было после… это как Игги Поп на фестивале “Крылья”. Сидит на стуле выпивший человек, декламирует-орет свои замечательные тексты – было очень громко, и это очень сильно забирало. В зале начался форменный психоз, это было огромным шоком. Тем более как раз к этому времени подоспела “Бомба”. И это был полностью революционный альбом, который абсолютно поменял отношение к Машнину как к автору у очень многих, не только у меня.
Музыку многих героев этой книги приходится восстанавливать по пересказам, по демо-записям, по бутлегам с помехами. “Машнинбэнд” в этом смысле исключение: у этой группы сохранился аргумент, который до сих пор действует железобетонно. Этот аргумент – пластинка “Бомба”, лучшая запись Машнина, где все наконец сложилось, своего рода
