Голос растворился в ветвях, рассеялся над травой – рассеялась и сама птица. Сколько силы несла песнь, столько и она теряла. С каждой песней умирала птица, отдавая себя всю. Но по законам, не ею придуманным, всякий раз с мучительным усилием возрождалась вновь. А затем, расправив крылья, взлетала, чтобы собрать по крупицам, песчинкам, отблескам новую песнь.
Случился тот миг тишины, когда каждая уже сказала, что хотела, а новые слова пока не нашлись. Сёстры погрузились в свои мысли на пару мгновений, но скоро заметили, что тишина смыкается вокруг них слишком плотно – ни шороха, ни стука, ни скрипа. По телу разлился жар предчувствия, сердце сжалось. Тогда и окутала их сонным маревом песнь птицы Сирин. Когда она стихла и вернулись звуки леса, на губах остался привкус неизбывной тоски.
– Она, – еле слышно произнесла Надя, – снова пела для нас.
– Как будто в мире нет ни солнца, ни летних дней, – поёжилась Янина, – такое у меня впечатление от её голоса.
– А мне он кажется прекраснее всего на свете, – призналась Марьяна.
– Не удивительно, – усмехнулась Янина.
– А слова-то расслышали? – встревожилась Ксюша. – А то я снова ничего не могу вспомнить.
Три сестры посмотрели на Надю, и та, прикрыв глаза, воспроизвела песню слово в слово.
– Круто, что ты у нас есть, – заключила Янина, – только вот понятнее ни капли не стало.
Они молчали. Разгадывать ли каждое слово или пытаться понять общий смысл послания? В какой путь снова отправляться? Иль ждать чего? Говори не говори, гадай не гадай – всё одно ответа не найдёшь.
Птица Сирин улетела, и небесный океан прорвался, разразился молниями, вылился дождём. Ливень в лесу барабанил звонко, размывал очертания, стирал тропы. Ливень принёс облегчение. Вот тебе и готовый ответ: никуда не уйдёшь, сиди да жди, смотри на струи, словно стрелы, пронзающие почву. Сёстры свернулись в клубок, укутались, прижались друг к другу на большой кровати с вырезанными в изголовье солнцем и луной, что слились воедино.
– Темнеет, – сказала Надя, – ночь настаёт… Это значит, прошёл день? В нашем мире тоже?
– Что родители думают, интересно? – вздохнула Ксюша.
– И представить страшно… – прошептала Янина.
– Постарайтесь уснуть, – Марьяна поправила одеяло, под которым они уместились вчетвером. – Нужно отдохнуть.
– Как тут уснёшь? – зевнула Надя. – Я за Лёшку переживаю. Наверное, это и есть взрослая жизнь, когда постоянно за кого-то переживаешь? Так всегда теперь будет?
– Слушайте, а может… – Янина боялась, что её снова сочтут легкомысленной, но всё же сказала: – Может, они это… ну… вместе? Ну, вы поняли.
– А ты переживала, что он не найдёт себе девушку, – напомнила Ксюша. – А Лёшка просто искал лесную царицу со звёздами в волосах и взглядом, затуманенным тысячелетиями.
– На него похоже, – тепло улыбнулась Марьяна.
– И от этого я волнуюсь не меньше, – пробурчала Надя. – Она мне совсем не нравится…
– Ревнуешь?
В голосе Ксюши вроде не было издёвки, но Надю всё же кольнуло. Хотелось съязвить в ответ, но тут она вспомнила, как грызла обида, когда в пещере Лёша и Дивья вдруг заинтересовались друг другом, а её выкинули из разговора. Да, она ревновала! Лёша был не просто братом, а лучшим другом – но зачем ему теперь сестра, если он влюбился?..
Янина подхватила, потом присоединились и Ксюша с Надей:
– Я раньше думала, – прошептала Надя, потому что темнота создана для шёпота, – что дрёма – это дерево такое. Представляла оленя, у которого из головы дерево растёт…
Вместо ответа ласковая рука погладила её волосы. Мурлыкнув почти как кошка, младшая сестра вмиг уснула. Ксюша с Яниной тоже притихли. Одна Марьяна так и не сомкнула глаз. Сердце то заполнялось до краёв теплом и нежностью к сёстрам, то сжималось в ледяных тисках страха.
Ночь стояла непроглядная, тяжёлая, будто вместе со светом пропало и пространство, и воздух. Звуки все знакомы: то мышь пробежит, то сова ухнет… Но вот послышался треск. Затихло, потом снова затрещало. Словно кто-то, не привыкший к темноте, пробирался через лес. За дверью задышали громко и хрипло. Марьяна застыла. Страх пронзил множеством острых иголок.
Это точно медведь, о котором говорила Ксюша: дышит тяжело, ступает неуклюже, валежником хрустит, разгоняет мышей да ночных птиц.
