Фильм вполне мог на этом и закончиться, идея была ясна, однако Таге Баст решил этим не ограничиваться, он будто бы поставил перед собой задачу сделать Лотте побольнее. Вот он входит в грязноватый паб, куда шесть дней назад Лотта заглянула впервые в жизни. Кадры, где Лотта сидит на видавшем виды кресле, чередуются с теми, на которых Лотта Бёк предстает как любительница цветов, зайцев и уток, но не людей и особенно не собственных студентов – на них она не обращает внимания, даже если те готовы вот-вот расплакаться. Камера приближалась и сначала взяла крупным планом пустой бокал на столике, затем – наполовину полный, после чего Лотта бросилась вперед. В последнем кадре фильма, застывшем на экране на целую вечность, ее рука тянулась к объективу.
Ей хотелось убежать, казалось, будто она стоит голая посреди площади, но тут включился свет. Зрители захлопали, не из вежливости, а восхищенно, они повскакивали с мест и аплодировали стоя. Увиденное явно их растрогало, да и саму Лотту взволновал образ этой растерянной женщины, так что она тоже прониклась какой-то странной нежностью к той, кем была и не была она сама, к собственной искаженной и усложненной сущности, проясненной и разжеванной, втоптанной в грязь и вознесенной в высшие сферы, разоблаченной и облаченной в чужое одеяние.
Выйдя вперед, Таге Баст раскланялся. Лотту он не видел – она пряталась за спинами двух здоровяков. Те поднялись, а она, единственная в зале, осталась сидеть, но этого никто не заметил, потому что сидела она позади всех. И лишь в тот момент, когда первые зрители повернулись и стали надевать куртки, Лотта подошла к двери, распахнула ее и бросилась прочь, домой.
Телефон несколько раз звонил, но номера были незнакомые, поэтому Лотта не отвечала, собиралась было вообще его выключить, но решила дождаться сообщения. Оно пришло в пятнадцать минут девятого. «Дорогая Лотта. Вам самой выбирать, как на это смотреть».
«Убого», – подумала Лотта. Отмахнуться от нее такой фразой, такой
«Незрелые студенты-первокурсники», – подумала она, но тут же поняла, что цепляется за свой прежний язык, пытаясь защититься от того, что увидела в фильме, а ведь она
Совсем недавно она полагала, будто осознала сложности, с которыми порой сталкиваются другие, желая всего лишь купить новую обувь, а сейчас знала, что осознание приходит не сразу, оно должно стать частью тебя, меняя ход мыслей или стратегию поведения. «Вам самой выбирать, как на это смотреть» – да, звучит убого, но не кроется ли в этой фразе что-то более значимое, масштабов которого не понимал и сам Таге Баст?
Да, ей придется так думать, чтобы не утонуть. Читать в Академии искусств лекции о драматургии Брехта больше нельзя, это очевидно, но чем же ей тогда заняться? Ее словно затягивало в черную дыру, а она смотрела в нее и не могла оторвать взгляда, потому что там, позади, что-то горело, это была тактика выжженной земли. Она, Лотта, продана, была полжизни продана, и сейчас ей придется прыгать в неизвестность, падать в нее, не обращая внимания на боль, и не сделай она этого – ее жизнь можно считать потраченной впустую. Если бы ей сказали, что не откройся она неизвестности – и будет наказана, Лотта не обратила бы на эти слова никакого внимания, но услышь она: «Если не примешь этого – и жизнь твоя будет потрачена впустую», – да, к этим словам она бы прислушалась. Потому что на самом деле это означало бы вот что: жизнь твоя – лишь оболочка, она лишена истины и глубины.
Она вспоминала шведское стихотворение, в котором кто-то стучится в чужую дверь, а когда ему открывают, говорит: «Прости, что потревожил».
На что открывший отвечает: «Ты не потревожил, ты встряхнул весь мой мир».
Какая же в том стихотворении последняя строка?
Какими словами оно заканчивается?
«Добро пожаловать».
Перед сном она приняла снотворное, а когда в пять утра ее разбудило щебетание птиц за окном, выпила еще одну таблетку – хотела поспать подольше и чтобы ей что-нибудь приснилось.
