Люстра начала медленно-медленно тускнеть, и одновременно с наступающей темнотой наступала тишина в зале. В этой тишине то там, то тут раздавалось покашливание, словно люди торопились выпустить все накопившиеся в груди звуки перед тем, как надолго замолчать. Я на всякий случай тоже откашлялась. Вслед за мной откашлялись Аня и Мишка. А Валя высморкалась: она во всем любила поступать по-своему.
— Ну, затихли! — сказал дядя Толя. — Слушайте! Увертюра!
Началась музыка. Сейчас раскроется занавес. Но музыка все не кончалась и не кончалась, а занавес все не раскрывался и не раскрывался, и я забеспокоилась: неужели заело шнур, за который тянут? Такой случай произошел недавно у нас в школе на вечере самодеятельности, но чтобы в Большом театре!
И вдруг занавес мягко и бесшумно раздвинулся. На ярко освещенной сцене перед крыльцом дома сидела старушка в чепчике и мешала ложкой в большом тазу, в котором ничего не было.
— Дядя Толя, — спросила Валя, — это Татьяна или Ольга?
Дядя Толя не успел ответить, потому что на сцену выбежали девушки в сарафанах и запели, а старушка стала им громко подпевать. Мы ждали, когда же они, наконец, напоются и заговорят нормально. Но они пели и пели, и кто бы ни выходил на сцену — тоже сразу принимался петь.
— Дядя Толя, а дуэль скоро? — спросила Валя.
— Во втором акте. Сиди спокойно.
Валя несколько минут посидела спокойно, а потом начала крутиться и подкладывать под себя то одну ногу, то другую.
— Ты чего? — спросил дядя Толя.
— Я хочу по-маленькому, — объяснила Валя.
— Дай послушать, — попросил дядя Толя.
Валя потерпела еще полминуты и снова заёрзала.
— Я больше не могу, — сказала она. — Я шесть мандаринов съела.
— Тьфу ты, чтоб тебя! — вздохнул дядя Толя. — Ну, пошли. Как только они вышли из ложи, Аня повернулась к Мишке и сказала:
— А вот слабо тебе кинуть вниз корку!
Мишка сейчас же привстал со стула и швырнул вниз корку от мандарина.
— Дурак! — испугалась Аня. — Сейчас там заорут.
Но внизу никто не заорал.
— Не попал, — разочарованно сказал Мишка и замахнулся, чтобы бросить еще одну корку. Аня треснула его по руке. Корка выскочила из Мишкиной руки и упала вниз. Я засмеялась. Мишка обернулся ко мне и сказал:
— Чего ржешь? Спорим, слабо кинуть!
— А вот не слабо!
— Ну, кинь!
Я зажмурилась и кинула. Мишка перевесился через барьер и отпрянул:
— Там какой-то военный мне кулаком погрозил! — сказал он испуганно.
Вернулись дядя Толя с Валей.
— Дуэли еще не было? — озабоченно спросила Валя.
— Ничего еще не было, — ответил Мишка.
И мы опять стали смотреть на сцену. А там всё пели и пели. Хуже всего, что мне захотелось туда, откуда только что вернулась Валя. Но я стеснялась сказать об этом дяде Толе. Он так внимательно слушал. Даже глаза закрыл. Я стала притоптывать ногами. Дядя Толя открыл один глаз и сказал:
— Брось дурака валять.
Но я ничего не могла с собой поделать. Притоптывала и тоненько-тоненько скулила, вот так: и-и-и!..
— Да вы что, дома не успели, что ли? — догадался дядя Толя. — Пошли! И остальные уж давайте заодно.
— Я еще не хочу, — сказала Аня.
— А я вообще никогда не хочу! — гордо заявил Мишка. Когда я, радостная и довольная, снова заняла свое место в ложе, Валя сказала:
— Вы ничего интересного не пропустили: дуэли еще не было. Дядя Толя, я забыла: Евгений убьет Онегина, или Онегин Евгения?
— Евгений Онегина. То есть наоборот. Тьфу! Дайте же мне, наконец, послушать!
Я заметила, что у Мишки на коленях совсем не осталось мандариновых корок, а раньше лежала целая кучка.
— Ты что, все корки вниз покидал? — спросила я.
— Он их сожрал, — ответила Аня. — Я ему говорю: «Слабо тебе их сожрать!» Он и сожрал. Он на «слабо» что хочешь сделает.
Мишка сидел с выпученными глазами и с высунутым языком и дышал часто, как собака. Мы с Аней стали по очереди дуть Мишке на язык, чтобы охладить его. Дядя Толя дернул меня за косу, а Аню щелкнул по затылку. Мы притихли и уставились на сцену. А там все пели и пели. У меня затекла спина, а тут еще Валя привалилась ко мне и громко засопела. Я отпихнула ее, но через минуту она снова начала наваливаться на меня.
— Ты хоть не храпи, — попросила я. — А то я и так ничего не понимаю.
— Я храплю, потому что у меня гланды, — объяснила Валя. — Ты, если хочешь, можешь положить мне голову на плечо.
Я положила Вале голову на плечо. Но я не привыкла спать сидя, да и пение мешало. Все же, должно быть, я вздремнула, потому что не заметила, как кончился первый акт. Я только услышала звуки аплодисментов и увидела артистов, которые наконец-то не пели, а кланялись. Мы им так хлопали, что у нас потом даже ладони зудели. Мы хлопали от радости, что кончился первый акт.
— Ох, братцы, — сказал дядя Толя, — надоели же вы мне! Ладно, пошли мороженое есть.
Вдруг дверь открылась, и в ложу вошли маленький усатый генерал и высокая женщина в длинном платье.
— Безобразие! — закричала женщина, протягивая дяде Толе корки от мандаринов. — Хулиганство! Вы отравили нам всё наслаждение от оперы!
