— Да плевать я хотел! И ты далеко собралась? — лукаво поинтересовался он и, снова повалив на постель, поцеловал. — Ну, чем занималась, что читала, куда ездила? Что в деревне интересного?
Значит, уже знает. Быстро же ему доложили! Неужели первым делом справился у управляющего обо мне?
Пришлось рассказать. Как ни странно, к поездке в деревню норн отнёсся гораздо прохладнее, чем к моим ученическим изысканиям, проявив к ним живой интерес. Заодно поинтересовался, как ко мне относились в замке.
В первый раз он со мной во время этого разговаривал, будто с любовницей. И я ответила взаимностью, осторожно задав пару вопросов об охоте.
Разумеется, к обеду хозяин опоздал, но, похоже, ни капельки об этом не жалел.
А я, меняя бельё, подумала, как же сильно могут меняться мои ощущения. Обычно ведь ничего не чувствую, а тут оба раза… Может, потому что в этот раз я не чувствовала себя вещью?
Мы прогостили в замке сэра Тиадея ещё дней пять, и все эти пять дней я боялась, что аптекарь справится у норины Багонсор, посылала ли она за каплями, или иным другим способом станет известно, что я покупала в деревне. Каждый раз, когда к хозяину подходил управляющий, сердце замирало, но, видимо, Тьёрн сделал всё, чтобы сохранить мой секрет в тайне.
Обратно в Гридор мы опять возвращались втроём.
Заметно похолодало, и хозяин настоял на том, чтобы я не сидела на полу. Норина Богонсор не возражала, так же выразив опасения, что я заболею или простужу себе что-нибудь. Она прихватила из замка томик поэзии и иногда читала её вслух. Разумеется, не мне, торхе, а норну: часть пути он проводил в седле, часть с нами, в экипаже.
Они сидели рядом, а я напротив, занимаясь чем-нибудь полезным, например, вышивая вензеля на платках. Пальцы мёрзли, игла плохо слушалась, и работа продвигалась медленно.
А стихи были красивые, в основном, о любви. Я невольно заслушивалась, и хозяин как-то это заметил:
— Нравится?
Я смущённо кивнула.
— А что именно нравится? Что ты представляешь? И ты… Ты что, расплакалась? Лей, несерьёзно, право слово!
— Напрасно ты, — вступилась за меня норина Фрейя. — У неё чувствительная душа, она поэзию понимает. Хорошая девочка, чистая. Я не о физической чистоте, а о внутренней. Лей, хочешь, я тебе эту книгу подарю, думаю, твой хозяин не будет против?
— Но она же принадлежит сэру Тиадею, моя норина, — растерянно пробормотала я.
— Дядя не обеднеет, — усмехнулся хозяин. — Если уж тебе нравится… Приедем в Гридор, сходишь к букинисту, купишь, что захочешь. Мне же не жалко. Ты же вообще будто ничего не хочешь, ни о чём не просишь. Всегда тихая, покорная — и всё в себе. За три года мало что о тебе узнал.
— Оставь её в покое, Сашер, зачем тебе её откровенность? — подала голос норина Фрейя. — Лучше посади её между нами, я ей почитаю — хотя бы один благодарный слушатель. А то тебе, я же вижу, скучно.
Стихи мне действительно нравились, я даже расплакалась — так стало жалко незримую героиню. У норины тоже слезинки блестели в уголках глаз.
А вот хозяин глубоко равнодушен к поэзии — лениво гладит меня по спине и смотрит в оконце…
Оставшиеся до свадьбы норна месяцы пролетели незаметно, в суматошной круглосуточной кутерьме.
Мне доверили почётную миссию: выбрать и заказать букет невесты.
К цветочнику мы отправились вместе с Карен: я боялась что-то напутать, выбрать не те цвета или цветы. По дороге жевали шоколадные конфеты, которые безо всяких пояснений отдала мне Алоиз. Я знала, что накануне её посылали в кондитерскую — значит, конфеты купила она. Именно для меня. Приятно и необычно, учитывая мои догадки, что это не её личная инициатива.
Хозяина я практически не видела — догуливал последние дни на свободе в компании друзей по вечерам и пропадал то в храме, то в доме невесты, то у портного на примерке днём. Правда, в спальню меня периодически звал, но редко. И не всегда за тем, чем обычно. Видя, как я старательно пытаюсь скрыть отвращение от мысли близости с пьяным, пропахшим странными, посторонними запахами человеком, он нередко просто укладывал меня рядом с собой, прижимал и так засыпал.
Букет мы выбрали красивый: смесь белоснежно-белых лилий — невинность и чистота невесты, пурпурные пионы — денежное благополучие новой семьи, нежные сиреневые гладиолусы — долговечность союза и взаимное доверие супругов и, заключительный аккорд, — розовые трепетные розы — любовь и красота. Всё это — в ярких, сочных зелёных листьях, перевязанное перламутровой атласной лентой.
Разумеется, подобный букет стоил дорого, все цветы — из оранжереи, но ни хозяин, ни отец невесты, граф альг Ларели, не скупились в средствах.
Наконец этот торжественный день наступил.
Дом сиял чистотой, впервые за долгие годы был накрыт стол в Зале, вмещавший не меньше пятидесяти человек. Но здесь должен был состояться ужин для избранных, а большой стол накрывался в Ратуше.
Слуги, в новой накрахмаленной форме, носились туда-сюда, лихорадочно отыскивая притаившиеся в самых неожиданных местах пылинки. Я тоже принимала участие в этом безумии, боясь запачкать то самое платье, которое надевала на бал.
