Норн промолчал и запер дверь. Судя по ходившим под щеками желвакам, меня ожидала жестокая расправа.
Заметавшись по комнате, я остановила взгляд на окне. Схватилась за край портьеры, отдёргивая её, и услышала позади меня звук бьющегося стекла и треск.
Шоан, в каком же он бешенстве!
Времени мало, я отчаянно тянусь к шпингалету, но не успеваю, оказываясь в руках хозяина. Схватив за запястья, он так крепко стискивает их, что, кажется, кости вот-вот треснут, а потом неожиданно отпускает, перехватывает за талию, разворачивает и прижимает к себе. Ещё мгновение — и я ощущаю прикосновение его губ. Поцелуй жёсткий — чувствуется, что злится.
Вспомнив совет Фей, но, не веря, что поможет, осторожно касаюсь его волос, провожу по них пальцами — и поцелуй тут же меняется, становится мягче. Даже не верится, что сработало.
— Да не стану я тебя бить, — оторвавшись от моих губ, шепчет хозяин. — Хотя ты делаешь всё, чтобы вывести меня из себя.
Только сейчас я заметила, что стало с вазой и столиком: оба вдребезги.
— Я не хочу причинять тебе боль. Но ты… Ты видишь во мне только зверя.
Его пальцы прошлись по абрису моего лица. Вновь поцеловал, на этот раз нежнее, бережнее…
Не прошло и пяти минут, как мы оказались в постели. Я не смела ему отказать, ощущая себя виноватой. Даже сама, не зная, почему.
Удовольствия не было, но я его и не ждала. Зато чувствовала, как хозяин успокаивается, становится всё более ласковым, как безуспешно пытается заставить меня что-то чувствовать. Я даже не пытаюсь притворяться, просто лежу, глядя в потолок.
Когда всё закончено, он прижимает меня к себе и шепчет:
— Опять всё сначала, да? Я терпеливый, Лей, я дождусь.
Я со страхом ожидала заветного дня и дождалась. Но расслабляться не стоило: при активности хозяина моя беременность — дело нескольких месяцев. Он бы каждую ночь проводил со мной, за исключением тех, что уделял госпоже, спасали лишь мои отговорки — ссылки на нездоровье и усталость. Но, к сожалению, часто прибегать к ним не получится — перестанет верить.
Второй ребёнок крепко привяжет меня к Араргу. И к хозяину. Я и так слишком к нему привыкла, отношусь совсем не так, как в свои семнадцать. Так же, как норина Мирабель, может, даже лучше. Хотя в постели, наверное, она себя так не вела. Он ведь дождался, мне снова стало приятно, снова появилось ощущение любовницы, потому что торха не нежится по утрам в хозяйской постели, для неё не подогревают завтрак.
А ещё норн стал гулять вместе со мной и Рагнаром. Теперь я не могла зайти к Тьёрну, не могла попробовать обманом приобрести капли — наверное, хозяин делал это специально, знал, что я попытаюсь вновь обойти запрет. Каждый раз, спускаясь вниз с сыном на руках, надеялась не застать его в холле, и каждый раз, отвернувшись, старалась скрыть досаду.
Не спорю, бывать в городе с норном безопаснее, никто не посмеет меня оскорбить, да и при переменчивой погоде лучше иметь руку, за которую можно уцепиться, но мне хотелось зайти на улицу Белой розы или сбегать в Университет. Увы, не было никакой возможности!
Когда город полностью укутал снег, Рагнар жутко радовался, так и норовил проглотить снежинки, требовал, чтобы я дала ему потрогать это что-то мягкое и блестящее. Он вообще любил всё трогать, пытался попробовать «на зуб». Кстати, зубки у нас появились, целых четыре.
На оживлённых улицах приходилось брать малыша на руки: его пугали крикливые торговцы. Хозяин, правда, говорил, что не стоит потакать страхам сына, но я его не слушала. К чести Рагнара, ко всем этим звукам он постепенно привык и продолжил с энтузиазмом познавать мир, не давая родителям ни минуты покоя.
В саду Трёх стихий, где неизменно заканчивалась наша прогулка, я с облегчением передавала сына отцу: пусть теперь сам борется с его бешеной активностью, следит за тем, куда он засовывает пальцы, и прислушивается к потоку его звуков.
Я улыбалась, наблюдая за тем, как сын, поддерживаемый под мышки отцом, пытается ходить. Разумеется, сразу падает — рано ему, зато пытается встать сам, отталкивая папину руку. Самостоятельный. И не плачет, когда плюхается попкой в снег.
Со стороны всё казалось идеальным: любящий отец, гуляющий с супругой. Но всё было не так. На мне — браслет рабыни, я целиком и полностью завишу от хозяина.
Да, в сытости, в тепле, наряженная, как кукла, но не могу я надеть эти вещи в город без сопровождения норна — не имею права. У меня вообще нет прав, никому не интересно, что я хочу.
А ещё хозяин жаждет второго ребёнка, хотя, как я поняла, на двоих он останавливаться не собирается. И, разумеется, не спросил, что я думаю об этом.
Я лишена выбора. Слугам — и то лучше. Вечером и ночью они принадлежат себе — я же принадлежу норну. Если он куда-то едет, то еду и я, сижу у его ног, обхаживаю, терпеливо сношу замечания авердов, краснею от некоторых их вопросов. И ведь приходится отвечать. Нагрубить нельзя — как бы тепло норн ко мне ни относился, он накажет. Однажды уже дал по губам за нечаянно слетевшее с языка слово. Несильно, но всё равно неприятно.
