В понедельник, придя в редакцию, они с Рори переглянулись тепло, и она поняла, что у нее появился друг.
В последующие дни она все чаще думала об Адаме. Не потому, что раньше всерьез рассматривала его как возможного мужа, а визит к семейству МакЛири пробудил в ней желание завести свою семью, нет – по крайней мере, Джилл горячо убеждала себя в этом. И, похоже, это было правдой. Дело было в другом – она как никогда остро ощутила ту самую потерю, чувство, будто что-то упустила. Словно в какой-то, самый важный, неприметный внешне момент она могла бы что-то сказать или сделать, и все вышло бы иначе. Что «все», она не знала. Возможно, они бы с Адамом и не поженились бы, влюбленность пропала бы сама собой; или же он решился бы уйти от Шварца и они сыграли свадьбу уже весной – как именно могло бы выглядеть настоящее, было уже не важно. Но Джилл твердо верила то, что нынешнее положение вещей –
Если Рождество Джилл провела с семьей, то Новый год Кромби отметили дважды – в редакции и дома. На работе было веселее, тем более что к тостам, шуткам и традиционным розыгрышам прибавилась хорошая новость – мистер Хоббс ушел из газеты. Мистер Кромби застал его роющимся в ящике своего стола, и тут же выгнал, потрясая кулаками. Потом, правда, он впал в меланхолию, утверждая, что разуверился во всем человечестве, но это быстро прошло, когда Джилл сообщила, что Рори готов заниматься фотографией. Дядя на радостях прибавил ирландцу зарплату и даже пообещал отправить того на специальные курсы фотографов в Лондон на неделю. В редакции поставили елку, вручили друг другу подарки. Джилл принесла для МакЛири сразу четыре подарка – кисет с дорогим табаком и новые ботинки для самого Рори, красивое кружево для Мэг и слюнявчик для маленького Дугласа. Ирландец, смущенный ее щедростью, долго мял в руках бумажный пакет, перевязанный бечевой, наконец, отдал подарок Джилл. Она развернула бумагу и ахнула. Внутри была чудесная деревянная рамочка для фотографий, покрытая искусно вырезанными цветами. Рори признался, что сделал ее сам и предложил вставить туда фотографию Джилл, которую он тоже намеревался сделать сам, как только та разрешит. «Вы подарите ее своему возлюбленному, ну, или у себя поставите», сказал он.
И в этот момент Джилл решила во что бы то ни стало поговорить с Адамом.
Правда, до реализации плана дело дошло не сразу. Работы в редакции по-прежнему было много, и Джилл все откладывала визит. Наступил январь, потом февраль… Зимние шторма прошлись по острову, навевая уныние и тоску. Мир замер в ожидании весны.
Лишь в марте, когда море из свинцово-черного снова стало синим, подули теплые ветра и на холмах распустились первые дикие цветы, Джилл вспомнила об обещании, данном самой себе.
Она тщательно подготовилась к встрече. Надела строгое деловое платье, накапала в стакан с водой десяток капель настоя корня валерианы, залпом выпила.
И, ясным воскресным днем, тринадцатого марта, направилась на Николаевскую, 23.
Декабрь выдался во всех отношениях суетный, хлопотный. Погода словно бы тоже никак не могла определиться – то ли ей радовать морозцем под Рождество, то ли рвать ветрами зонты из рук людей и навесы у лавок, то ли согревать всех солнцем.
Карл Поликарпович безвылазно все свое время проводил на фабрике, а о делах друга Якова знал лишь по коротким звонкам последнего – русскому изобретателю выделили ангар на острове Св. Мартина, благо, туда как раз подвели мост, а то неожиданные шторма снесли в океан мост плавучий; несколько рабочих даже утонуло. В ангаре началось строительство – но чего именно, никто не знал. Вход туда устроили только по пропускам, в обстановке секретности, и Яков сделался даже более прежнего деловит и собран, Клюев все никак не мог его вытащить хотя б на чашечку чая.
