Вы знаете примеры бескорыстного самопожертвования?
Наверное, я не зря сам себе казался злодеем, когда проделывал эту нехитрую процедуру. Для начала неуклюже выкатил из распредпункта четыре тележки, выбрал ближайший к пандусу фонарный столб, оценил простор — для оцепления, съемочных групп, жаждущих зрелища толп места более чем достаточно.
Снимать и рассматривать меня можно было отовсюду — из соседних многоэтажек, бывшего торгового центра, в котором теперь располагались охраняемые склады с продовольствием и бытовухой, с площади. Впрочем, укромных мест, чтобы оттуда изрешетить меня в труху, тоже хватало.
Морщась от дребезга колесиков, я дотащил тележки до столба, аккуратно положил рюкзак на землю, вытащил небогатый реквизит — желтую сигнальную ленту, ремень, склянки для песка. Одновременно я проговаривал последовательность, в которой мне потребуются эти предметы.
Я рассредоточил тележки вокруг себя, ориентируя их во все стороны света (ручки тележек к центру образовавшегося плацдарма), натянул между ними сигнальную ленту, не торопясь протаскивая скотч сквозь такелаж. Получилось десять изумительно желтых полосок, огораживающих пятачок у фонарного столба от внешнего мира.
Я делал все обстоятельно, уже сейчас стараясь привлечь внимание зевак.
Людей на улице пока немного. Приближался обед, за ним мертвый час.
«Какова ирония? Кузьма Прутков от восторга ушел бы в запой всей своей собирательной бандой».
Я перелез через намостыренную ограду — внутри периметра предстояло продержаться как можно дольше. Я не надел подгузников. Крови будет столько, что никто не заметит, когда я посчитаю нужным справить нужду малую, нужду неминуемую.
Утаптывая траву на плацдарме, выпил приготовленный комплект таблеток, поглядывая на вход в складские помещения. Там уже переминались двое охранников, курили и напряженно смотрели в мою сторону.
Мне жуть как не хотелось продолжать мою затею. Я бы возблагодарил небеса — если бы охранники гигантскими скачками прискакали бы ко мне, нарядили бы в смирительную рубашонку.
Я выбрал место, где удобнее пристегнуться — требовался максимальный угол обзора и прикрытие со спины.
«М — да, корма будет моим слабым местом».
К охранникам вышел штатский и нетерпеливо махнул в мою сторону. Те послушно, но не спеша двинулись ко мне. Я спешно пристегнулся ремнем к столбу, охранники ускорили шаг, но теперь мне казалось — двигаются они слишком медленно. Я успею!
Еще несколько жадных взоров прохожих. Испуганный шаг назад бабульки с ребенком в то мгновение, когда достаю из кармана армейский Victorinox и открываю лезвие. Его остроте позавидовал бы сам Карл Элзенер[42]. Охранники в десяти шагах. Изо всех сил ору:
— Стоять, — внутри обрывается Какая-то нить, горло рвет от боли, сердце штурмует грудную клетку. Немногочисленные прохожие застывают на месте.
— Никому не подходить к ограждению, — из последних сил ору я и уже тише. — Мне нужно сделать важное заявление.
Охранники продолжают почти незаметно подступать ко мне.
— Не подходите, — предупреждаю я, и уже своим обыкновенным голосом признаюсь в необыкновенной перспективе. — Иначе я буду мучительно долго убивать себя.
Когда улавливаю новое, почти незаметное движение охранника, когда вижу не менее десятка любопытных лиц, впившихся в меня взглядом… я с размаха втыкаю Victorinox в основание шеи, стараясь не попасть в трахею.
Сознание стремится выскользнуть из меня, руки переполняются ватой, коленный сустав теряет устойчивость. Мне нельзя терять контроль над собой, разваливающимся в мозаику страха, боли, отчаяния. Пытаясь перерезать сонную артерию, деловито кручу в ране нож, затем с хлюпом выдергиваю его из себя.
Кому хорошо от того, что вы живете?
Щедрые брызги крови долетели до первого ряда зрителей. Когда рассеялась тьма, заполнившая меня после удара ножом, я прочитал испуг в глазах зевак, изумление и лихорадочную жажду видеть, что произойдет дальше.
«То, что надо. Значит, не зря», — мне было головокружительно страшно и чертовски больно, несмотря на горсть выжранных болеутоляющих.
