Назвать авантюристкой девушку нельзя. Но то, что ее мать надо искать среди верхушки австрийской аристократии, — вне сомнения.
Вопрос о том, был ли ее отцом император Франц, теперь уже никого особенно не волнует. В феодальном государстве общественное мнение, конечно же, было бы возмущено известием о такой неслыханной дерзости, что кто-то пробует выдать себя за дочь императора!
Историей Фелиции Юлии фон Шенау я занялся потому, что она являет собой прекрасный пример двойной морали Габсбургов. Мария Терезия с неумолимой строгостью преследовала сбившихся с пути женщин и девиц, но склонялась перед изменами собственного мужа и снисходительно взирала на то, что он, помимо своих законных деток, приделывает к генеалогическому древу лотарингского семейства еще и незаконнорожденную веточку[52].
Она пишет своему зятю Карлу:
«Это несчастное создание утверждает, что она дочь нашего покойного Господина. Если бы в этом была хоть малая толика истины, я бы обращалась с ней с такою же любовью, как и с собственными детьми».
Похвальное веление сердца, но в нем нет речи о матери. Императрица подвела бы ее под уголовные статьи «Codex Theresiana»? Ой ли. Кодекс писан для народа, а не для аристократии. В нем незамужнюю мать венчают позорным венном бесчестья, эдакой короной с одиннадцатью ветвями, которая, как дымовой колпак в германских сказаниях, делает невидимыми пятна нравственности.
И еще раз о «Терезиане». О разрушающем узы брака мужчине там говорится так:
«С особой строгостью надлежит наказывать мужчин на общественных должностях, которых именно затем подняли на ведущую высоту, чтобы они подавали добрые примеры миру».
Жаркой лавой бурлили дискуссии на теологическом факультете Парижского университета. Причиной такого извержения страстей послужило желание церковников запретить
С расстояния половины тысячелетия вижу, что в защиту дурачеств наиболее мудро выступил один памфлет, который среди прочих аргументов блеснул таким искренним признанием:
«В каждом человеке таится его вторая натура — дурака. И совершенно необходимо хоть раз в год давать ему возможность выплеснуться. Винную бочку разорвет, если ее время от времени не выветривать. Человек, что та бочка, до верху наполнен вином благочестия, а уж если забродит, то точно взорвется. Несколько дней мы валяем дурака, чтобы тем прилежнее вернуться к благочестию».
Средневековая жизнь в наших глазах полна гротескных странностей.
Чтобы их воспринять современным разумом, надо понять средневекового человека: его своеобразный склад ума, грубые обычаи, капризы, оборачивающиеся дебоширством. Шутки его топорны, неотесанны и тяжеловесны, будто он и тут не снимал с себя железные вериги и даже подтрунивал так, будто грозил забодать пикой.
Прежде чем ввести моих читателей в Реймский собор, где большей частью и проходил
Итак, мы в Риме. Декабрьские сумерки только опускаются над огромным городом. Из храма Сатурна выходит жрец, проходит вперед до самой середины
—
Это знак. И бегом, вприпрыжку, ликуя, вопя, на улицы валом валят многотысячные толпы
Сегодня, 17 декабря, начинается неделя Сатурналий, ее празднуют ежегодно в память о том, что когда-то давно под покровительством бога Сатурна процветал счастливый
Рабы могли поснимать свою одежонку-гуню, указывающую на их рабское состояние, могли переодеться в одежду свободного гражданина, надеть тогу, даже с пурпурным подбоем, а па головы напялить символ свободы — фригийский колпак. Перед ними распахивали двери термы Рима, они могли купаться в свое удовольствие, а выкупавшись, садились за пиршественные столы хозяев. Вместе кутили, вместе напивались господин, гость и слуга-раб, и во многих случаях хозяйские домочадцы прислуживали челяди.
