– Лови! – раздались голоса, мешаясь со свистками. – Гони! Бей! Братцы, бешеная! Хвост поджала и морду вниз держит! Самая она и есть бешеная! Тю!
Приятели дождались, когда собаки скрылись из виду, взялись под руки и пошли дальше. Придя домой (педагог за 7 руб. в месяц жил и столовался у секретаря), они уже забыли историю с дворняжкой… Сняв грязные брюки и развесив их для просушки на дверях, они занялись чаепитием. Настроение духа у обоих было отменное, философски-благодушное… Но часа через полтора, когда они с теткой, свояченицей и с четырьмя сестрами Грязнова сидели за столом и играли в фофана, вдруг неожиданно явился уездный врач Каташкин и несколько нарушил их покой.
– Ничего, ничего… я не дама! – начал пришедший, видя, как секретарь и педагог стараются скрыть под столом свои невыразимые и босые ноги. – Меня, господа, к вам прислали! Говорят, что вас обоих укусила собака!
– Как же, как же… укусила, – сказал Грязнов, ухмыляясь во всё лицо. – Очень приятно! Садитесь, Митрий Фомич! Давно не видались, побей меня бог… Чаю не хотите ли? Глаша, водочку принеси! Вы чем закусывать будете: редькой или колбасой?
– Говорят, что собака бешеная! – продолжал доктор, встревоженно глядя на приятелей. – Бешеная она или нет, но все-таки нельзя относиться так небрежно. Чем черт не шутит? Покажите-ка, где она вас укусила?
– А, да наплюйте! – махнул рукой секретарь. – Укусила чуть-чуть… за палец… От этого не сбесишься… Может, вы пиво пить будете? Глашка, беги к жидовке и скажи, чтоб в долг две бутылки пива дала!
Каташкин сел и, насколько у него хватало силы перекричать пьяных, начал пугать их водобоязнью… Те сначала ломались и бравировали, но потом струсили и показали ему укушенные места. Доктор осмотрел раны, прижег их ляписом и ушел. После этого приятели легли спать и долго спорили о том, из чего делается ляпис.
На другой день утром Грязнов сидел на самой верхушке высокого тополя и привязывал там скворечню. Лампадкин стоял внизу под деревом и держал молоток и веревочки. Садик секретаря был еще весь в снегу, но от каждой веточки и мокрой коры деревьев так и веяло весной.
– Грот доказывает еще ту теорию, – бормотал педагог, – что ворота не среднего рода, а мужеского. Гм… Значит, писать нужно не красны
И педагог раскрыл уже рот и величественно поднял вверх молоток, чтобы начать громить ученых академиков, как в это время скрипнула садовая калитка и в сад нежданно-негаданно, словно черт из люка, вошел уездный предводитель Позвоночников. Увидев его, Лампадкин от изумления побледнел и выронил молоток.
– Здравствуйте, милейший! – обратился к нему предводитель. – Ну, как ваше здоровье? Говорят, что вас и Грязнова вчера бешеная собака искусала!
– Может, она вовсе не бешеная! – пробормотал с верхушки тополя Грязнов. – Одни только бабьи разговоры!
– Может быть; а может быть, и бешеная! – сказал предводитель. – Так ведь нельзя рассуждать… На всякий случай нужно принять меры!
– Какие же меры-с? – тихо спросил педагог. – Нас вчера прижигали-с!
– Сейчас мне говорил доктор, но этого недостаточно. Нужно что-нибудь более радикальное. В Париж бы ехали, что ли… Да так, вероятно, и придется вам сделать: езжайте в Париж!
Педагог выронил веревочки и окаменел, а секретарь от удивления едва не свалился с дерева…
– В Пари-иж? – протянул он. – Да что я там буду делать?
– Вы поедете к Пастеру… Конечно, это немножко дорого будет стоить, – но что делать? Здоровье и жизнь дороже… И вы успокоитесь, да и мы будем покойны… Я сейчас говорил с председателем Иваном Алексеичем. Он думает, что управа даст вам на дорогу… С своей стороны моя жена жертвует вам двести рублей… Что же вам еще нужно? Собирайтесь! А пачпорты я быстро вам выхлопочу…
– Сбесились, чудаки! – ухмыльнулся Грязнов по уходе предводителя. – В Париж! Ах, дурни, прости господи! Добро бы еще в Москву или в Киев, а то – на тебе!.. в Париж! И из-за чего? Хоть бы собака путевая, породистая какая, а то из-за дворняжки – тьфу! Скажи на милость, каких аристократов нашел: в Париж! Чтоб я пропал, ежели поеду!
Педагог долго в раздумье глядел на землю, потом весело заржал и сказал вдохновенным голосом:
– Знаешь что, Вася? Поедем! Накажи меня Господь, поедем! Ведь Париж, заграница… Европа!
– Чего я там не видел? Ну его!
– Цивилизация! – продолжал восторгаться Лампадкин. – Господи, какая цивилизация! Виды эти, разные Везувии… окрестности! Что ни шаг, то и окрестности! Ей-богу, поедем!
– Да ты очумел, Илюшка! Что мы там с немцами делать будем?
– Там не немцы, а французы!
– Один шут! Что я с ними буду делать? На них глядючи, я со смеху околею! При моем характере я их всех там перебью! Поезжай только, так сам не рад будешь… И оберут, и оскоромишься… А еще, чего доброго, вместо Парижа попадешь в такую поганую страну, что потом лет пять плевать будешь…
