Пьесы полностью

АНДРЕЙ ФЕДОРОВИЧ. Тут меня Господь видит!

ОТЕЦ ВАСИЛИЙ. Вон оно что — гордыня! Не Бог, а люди тебя видят. Да и смеются. Слоняешься, прости Господи, пристанища не имея, как Вечный жид!

АНДРЕЙ ФЕДОРОВИЧ. Вечный Жид — дурак.

ОТЕЦ ВАСИЛИЙ. Это почему же?

АНДРЕЙ ФЕДОРОВИЧ. А вот покрестился бы — и остался без греха. И помер себе спокойно...

Отец Василий так и обмер.

АНДРЕЙ ФЕДОРОВИЧ. Уж ему-то креститься сам Бог велел. Кому другому нужно было в Христа уверовать, а ему и этого не требовалось — что Христос есть, он ЗНАЛ! Уж коли не он — кто еще бы это ЗНАЛ? Коли по слову Христову идешь да идешь — стало быть, слово-то — Божье, а?

ОТЕЦ ВАСИЛИЙ. Экие у тебя мысли еретические! Выходит, и тебе Господь сказал — «иди»? Гордыня это, Андрей Федорович, гордыня тебя гонит!

АНДРЕЙ ФЕДОРОВИЧ. Это Вечного Жида гордыня гонит, смириться перед Христом не дает. А меня... а мне...

ОТЕЦ ВАСИЛИЙ. Тебе, выходит, тоже сказано — «иди»?

АНДРЕЙ ФЕДОРОВИЧ. Я великий грешник. Но коли Господь мне сейчас скажет «стой», отвечу — прости, Господи, грехов еще не замолил, ни своих, ни Аксиньюшки.

ОТЕЦ ВАСИЛИЙ. Гордыня!

АНДРЕЙ ФЕДОРОВИЧ. Пускай...

Ошарашив священника этим признанием, Андрей Федорович торопливо пошел прочь. Батюшка же остался стоять, шепча молитву и крестясь. Такое он видел впервые.

Андрей Федорович, устав, присел прямо на землю.

АНДРЕЙ ФЕДОРОВИЧ. Господи, Господи?.. Своими-то словами тебе сказать можно? Или все молитвы наизусть вычитывать?.. Ты слышишь меня, Господи, Ты видишь меня, Господи?

Ответа он не получил.

АНДРЕЙ ФЕДОРОВИЧ. Ну так услышишь и увидишь, Господи. Я ведь почему в церковь молиться не хожу? От церковного купола молитва идет золотым снопом, как в нем один-то колосок разглядеть? Поди вытащи колосок из сердцевины снопа... А моя — вот она...

Андрей Федорович, усмехнувшись, покачал головой.

АНДРЕЙ ФЕДОРОВИЧ. А коли выйти ночью на открытое место, так там я — один... раб Твой Андрей... и поднятое к небу лицо мое — одно. Поклонишься на все четыре стороны — и посылай вверх свою молитву! Ты же видишь меня в чистом поле, Господи!

В ответ на молчание он тяжко вздохнул.

АНДРЕЙ ФЕДОРОВИЧ. Да и просто на улице — тоже ведь не всякий на ходу молится, молитва к небу одна-одинешенька поднимается. А поглядеть сверху — от кого? А от меня! От раба Божия Андрея — о рабе Божьей Ксении... Другой такой молитвы нет, Господи, одна моя — такая. Ты ей, бедненькой моей, без покаяния помереть дозволил — так вот и гляди, и слушай, Господи. Я замолю ее грехи! Буду замаливать, доколе не услышишь! Я, раб Божий Андрей — за рабу Божью Ксению...

В карете визави сидят граф Энский, вольготно раскинувшись в кресле, и отец Василий в скромном своем облачении, от неловкости весь поджавшись.

ГРАФ. Стало быть, тут ее и можно увидеть?

ОТЕЦ ВАСИЛИЙ. Тут, ваше сиятельство.

ГРАФ. Так государыне и доложу. Уж коли ей по сердцу такие диковины... Воля твоя, а тут что-то надобно предпринять. Бегает по улицам в офицерском мундире!

ОТЕЦ ВАСИЛИЙ. Господь ее посетил. А люди и дивятся...

ГРАФ. Коли Господь посетил — на то обители есть...

ОТЕЦ ВАСИЛИЙ. Подвиг юродства можно нести и не в обители. В святцах немало тому примеров.

ГРАФ. Подвиг юродства? Какой же подвиг? Молодая вдовушка по муже затосковала и умом тронулась — так ее лечить надобно.

ОТЕЦ ВАСИЛИЙ. Лечить-то можно, да не хочет. Ведь она не совсем с ума сбрела, ложку мимо рта несет, а у нее все складно. Когда она домишко свой домоправительнице оставила и на улицу перебралась, родня восстала — мол, не может безумная сделки совершать. Так она весьма толково доказала, что, будучи в здравом уме и твердой памяти, домишко отдает, и бумаги подписала. И опять жить на улицу ушла.

ГРАФ. А при дворе и не слыхали! Точно ли подписала все бумаги и опять на улицу подалась?

ОТЕЦ ВАСИЛИЙ. Сам не видал, а люди сказывали.

ГРАФ. Уж не домоправительница ли ее с толку сбила? Домишко-то денег стоит.

ОТЕЦ ВАСИЛИЙ. Нет, та — баба простая, куда ей.