Р о г а т и н. Старик среди ночи стол накрыл. Картошечка в маслице, волнушки меленькие с лучком, сало в четыре пальца. «Куда, — спрашивает, — отправляться надо?» Доронин ему: «К леснику. Знаете где?» — «Как же, — говорит, — встречались. Ешьте, я тем временем корма коню задам». Я Доронину: «Что-то уж шибко добрый да скорый он. Присмотреть за ним надо». А Доронин: «За собой надо смотреть, за собой. Видишь, — говорит, — услышал про раненых — сразу согласился на помощь идти. Это я, — говорит, — с мозгами своими оплывшими сто раз передумывать буду, а он — сразу». — «Ты ешь, — говорю, — ешь, раз поставили». Только он попробовать не успел — слышу, мотоциклы у избы… Раму табуреткой вышиб, вытолкал Доронина, сам за ним. Бегу, слышу — пыхтит он за мной. К болоту уже подбегали, оглянулся — у куста он свалился. Я к нему: «Вставай, — кричу, — мать твою!» Гляжу, штаны в крови — то ли зацепило, то ли рана открылась. В куст его заволок. «Лежи, — говорю, — как травинка, не шевелись». — «Старик, — бормочет, — старик…» — «Что тебе тот старик? Молчком лежи. Покручу их в болоте, заскочу за тобой». С полста метров пробежал, а он… а он… стрельбу он открыл. И главное, мимо они уже проскочили, лежи себе… Так нет же… Попалил чуток, а потом… Я ж ему говорил: «Как травинка лежи».
Л е с н и к. Старик часом не кривой был?
Р о г а т и н. Кривой, ага. Кривой. Слушает — один глаз на тебя, другой — в окошко.
Л е с н и к. Ясно.
Р о г а т и н. Как же это? Я ж ему говорил: приемов реть надо за стариком.
П л ю щ
А н я. Ага, знакомый. Штрафовал его папка весной, Живности много капканами попортил.
Л е с н и к
В а р я. А они как же? Раненые…
Л е с н и к. Мое слово вы слышали, не понадобилось вам оно. Теперь у кривого спрашивайте, когда немца с полицаями с собой приведет.
А н я. Сейчас я. Мигом.
Р о г а т и н. Я ж ему сразу сказал: присмотреть надо за стариком.
П л ю щ. Что будем делать, военврач?
Что делать будем?
В а р я
Ш е в е л е в. Ты будешь? А я? Считаешь, без толку я? Совсем уже не врач, считаешь?
В а р я. Да врач ты, миленький, врач. Выучишься всему. Поможешь еще многим. Только уходи.
А н я. Как это уходи? Ему же операцию надо. Вы ж сами сказали. У него вон губы за день спалило и глаза уже открыть не может. Вы сделайте ему операцию, а? Хотите, сапоги вам отдам? Они новые совсем, сапоги, два раза только надеваны. И нога у меня большущая. У матери, как у мужика, была, и у меня тоже. Возьмите, а? И шубу заберите. Она в сундуке — шуба. Только сделайте ему…
Ш е в е л е в. Ты что прицепилась ко мне? Что надо? Тебе что отец сказал? «Догоняй!» Вот и беги. И нечего цепляться.
А н я. А вот и не побегу никуда, ясно? Покуда операцию не сделаете.
Р о г а т и н. Да что ему та операция теперь? Что его мучить — немец завтра придет. Ему, может, и лучше так — хоть знать про то не будет.
П л ю щ. А если не придет, тогда как?
А н я. Да что ему — придет, не придет?.. Нога у него… Сделайте, а?!
Ш е в е л е в. А если не сумею? Если хуже будет?
В а р я. Некуда хуже.
Ш е в е л е в
В а р я
А н я. Сказала — не пойду.
В а р я. Сделают ему, слышала? Незачем тебе тут.
А н я. Это вам, может, незачем. Потому что для вас что один, что другой, что тридцатый — одинаковые все.
В а р я. Разве плохо это?
А н я
В а р я
А н я. Раскомандовалась, гляди!.. Не дома у себя.
