Застегнул шинель, вышел. И, в полковничьей папахе, сбитой чуть набекрень, оскользаясь, пошёл вдоль набережной. А людей — никого нигде. Шофёр подождал — полковник удалялся. Слегка подъехал за ним, постоял. Ещё подъехал, ещё постоял. А набережная сужалась, безконечный деревянный забор строительства слева. А над рекой шевелится одеяло тумана.
Это так дико: совершенно одному брести по безлюдному, ночному, зимнему городу. Туловища зданий — не узнаются, смутны, ещё и от тумана. Совсем редкие уличные фонари. Под ногами — подтаявший снег подбирало хрупким ледком. Похрустывает.
Справа впереди стал проступать высокий мощный мост — через реку.
Тут — похаживал дежурный милиционер.
Смотрел подозрительно на странного пьяного в полковничьих погонах и папахе.
Но не окликнул его.
А дальше перед Яконовым проступил невысокий короткий мост, тоже через речку.
А, вот что: похоже на устье Яузы.
Перебрёл и Яузу.
Стал у парапета большой набережной. Туман — слегал, и во льду проступило чёрное пятно разводья.
ГОЛОС ЗА КАДРОМ:
Чёрная бездна прошлого — тюрьма — опять разверзалась перед ним и опять звала его вернуться.
Шесть лет, проведенных
Он сел в тридцать втором году, молодым инженером-радистом, уже дважды побывавшим в заграничных командировках (из-за этих командировок он и сел). и тогда попал в число первых зэков, из которых сформировали одну из первых шарашек.
Как он хотел забыть тюремное прошлое — сам! и чтоб забыли другие люди! и чтоб забыла судьба! Как он сторонился тех, кто напоминал ему злосчастное время, кто знал его заключённым!
Но установку клиппера нельзя было спасти так быстро. Он все последние годы спешил, всегда к срокам — а теперь, кажется, и не надо спешить. Уже безполезно.
Да, затеяна была угарная игра, и подходил её конец. Яконов не раз вокруг себя и на себе испытывал ту безумную непосильную гонку, в которой захлестнулась вся страна — её наркомы и обкомы, учёные, инженеры, директоры и прорабы, начальники цехов, бригадиры, рабочие и простые колхозные бабы. Кто бы и за какое бы дело ни брался, очень скоро оказывался в захвате, в защеме придуманных, невозможных, калечащих сроков: больше! быстрее! ещё!! ещё!!! норму! сверх нормы!! три нормы!!! почётную вахту! встречное обязательство! досрочно!! ещё досрочнее!!! Не стояли дома, не держали мосты, лопались конструкции, сгнивал урожай или не всходил вовсе, — а человеку, попавшему в эту круговерть, то есть каждому отдельному человеку, не оставалось, кажется, иного выхода, как заболеть, пораниться между этими шестерёнками, сойти с ума, попасть в аварию — и только тогда отлежаться в больнице, дать забыть о себе, вдохнуть лесного воздуха — и опять, и опять вползать постепенно в тот же хомут.
А теперь — утопиться?..
Нет, с порывом отошёл от парапета, взял левей — и вдоль какого-то опять строительного забора пошёл дальше. Дальше слева пошла протоптанная тропа куда-то налево и вверх, вверх. Побрёл и туда.
И поднялся на какой-то пустырь. Но одышка от подъёма остановила его. А присесть негде. Обломки кирпича, битое стекло, шебень, вроде тёсовый сарайчик. и — несколько отчётливых каменных ступеней вели куда-то вверх, налево. и обрывались пересыпью шлака.
Из интереса пошёл дальше — и опять появились ступени — и всё выше шли.
А туман-то весь опал, начисто. и выше, на холме, стало различаться здание странной формы — то ли разрушенное, то ли уцелевшее. Пошёл туда. Ступени перешли в плоскую каменную площадку — и опять в ступени, выше, всё к тому зданию. А здание, вот оно — за последней площадкой было закрыто широкими железными дверьми. Похоже на церковь.
Какое-то глухое воспоминание… Яконов обернулся с высоты — и хорошо теперь видел знакомую излучину реки — под мост — и дальше — в сторону Кремля?
Да, да, это было здесь!
Но колокольня? Её нет. Или эти груды крупных камней — от колокольни?
Тихо сел на каменные обломки, завалившие бывшую паперть.
Горячо в глазах. Зажмурился.
Да, да, на этом самом месте, двадцать два года назад…
…………………………………………………………….
Светлеет, светлеет. и здание — как будто обновляется.
Нарастает купол над ним. Крест на куполе.
Яркий свет — летний свет! Целёхонькая церковь стоит, распахнулись и железные двери. и обломки исчезли — они все сложились в шатровую колоколенку, тут, рядом.
Мерно бьёт колокол, к службе.
И заходящее солнце бьёт на паперть. и идут в церковь — богомольцы, поднимаются снизу, со ступеней — с длинной белокаменной лестницы без перил, от самой набережной.
И молодой Яконов, двадцати шести лет, — поднимается с двадцатилетней Агнией — тоненькой, стройной.
На той церковной лестнице, летом.
Агния утомляется от подъёма, и они останавливаются на каждой площадке. Прозрачная жёлтая шаль на её плечах повисла на локтях, как тонкие золотые крылья.
АГНИЯ: Это — церковь Никиты Мученика.
АНТОН: Какого же она века?
АГНИЯ: Тебе обязательно век? А без века? Как же умели древние русские люди выбирать место для церквей! Архитекторы были богомольны, каменщики — праведники.
