Пьесы [сборник] полностью

Далеко-далеко в глубине сцены из-за многочисленных бумажных ширм появляется крошечная фигурка. Она медленно проходит, прорывая их, через все ширмы и вырастает по мере приближения. Наконец она оказывается за последней ширмой — то есть той, что ближе всего к публике, — прорывает эту последнюю бумажную преграду и является всем. Это Мать.

МАТЬ(тихо смеясь). Ну вот!

КАДИДЖА(тихо смеясь). Ну да!

МАТЬ. Вот это да!

КАДИДЖА. Да-да!

Все улыбаются.

МАТЬ. А сколько разговоров!

КАДИДЖА. А что такого? Уж и пошутить нельзя.

МАТЬ. Все верно… но все-таки… кто б мог подумать? Значит, я умерла. (Кадидже.) Это ты, Кадиджа.

Все остальные, кроме Пьера, потихоньку выходят.

КАДИДЖА(улыбаясь). Я умерла первой.

МАТЬ. Ну и чем ты лучше? Я-то умерла от изнеможения.

КАДИДЖА(смеясь). Но сначала ты сподобилась прикончить одного из них.

МАТЬ(притворяясь, что шокирована). Я?.. Да никогда! (Смотрит на Пьера.) Вот этого? У него шея запуталась в ремнях…

ПЬЕР(смеясь). Уж ты постаралась, чтоб меня связать. А как тянула!.. Как тянула!..

МАТЬ(хохочущей Кадидже). Но я ведь все устроила так, чтоб это было случайно.

КАДИДЖА(улыбаясь). А зачем? Ты нас терпеть не могла — всех и всегда. А мы-то как тебе за это хорошо платили. (Хохочет, а с ней вместе и Мать.) Ну и доставалось же вам по зубам — и тебе, и Саиду, и Лейле!

МАТЬ. Именно поэтому. (Улыбаясь.) В любой деревне есть такая пядь земли, которая воняет и которую зовут общественной свалкой, Кадиджа, моя дорогая. И туда вываливается весь мусор со всех местных помоек. У каждой свалки свой запах, везде разный, что в Гренобле, что в шведской Упсале. Из моих тринадцати дыр — нож, штык и пуля — кровь не течет уже давно, в моих ноздрях все еще остается запах наших помоек… (переводит дух и повышает голос) который я нюхала всю жизнь, и он будет меня здесь представлять, когда я буду совсем мертвой, и я крепко надеюсь еще и смерть сгноить… Хочу, чтоб именно мое гниение сгноило мою страну…

КАДИДЖА(тоже смеясь). А я — чтоб мои мухи! Я посылаю их откладывать яйца в уголки глаз четырехлетних попрошаек, в животы наших оглушенных коров и рокотать над трупами наших солдат. Внимание!

Все опускают головы, одновременно верхняя ширма снова освещается — это та самая ширма, перед которой проходила Мать.

СИ СЛИМАН(тихо). Осень пришла… осень пришла…

МАТЬ(удивленно). Это что же, следуют за мной?

Тут появляются три легионера — идут, согнувшись под тяжестью своего снаряжения, медленно, в темноте. Форма их вся в лохмотьях и покрыта грязью. Актеры должны говорить приглушенными голосами, как всегда в тех случаях, когда они изображают солдат. Мертвецы должны смотреть вверх, в то время как наблюдаемая ими сцена происходит внизу.

РОЖЕ(кажется очень усталым; идет, направляясь к правой кулисе). Ты уже каждый камень подозреваешь! Потише, слева овраг…

НЕСТОР(появляется, он без сил). Враг — все, что движется, и все, что не движется. И вода, которая движется, и вода, которая не движется, и ветер, что мы глотаем.

РОЖЕ(пукает и говорит строгим голосом). Глотай мои ветры, они прилетели из Лот-э-Гаронны[9].

НЕСТОР(зажимая нос). Па-скуд-ство!

В течение всей этой сцены, даже когда появится Лейтенант, актеры должны говорить так, как будто не видят друг друга. Ни разу взгляд говорящего не должен встретиться со взглядом того, к кому он обращается. Они должны создавать полную иллюзию того, что находятся в абсолютной темноте.