Г у б е р н а т о р (глядя на отца Анастази, моргает, словно вдруг ослепленный человек, открывает рот, точно для резкого ответа, но вместо этого разражается громким, облегчающим душу смехом; подходит к отцу Анастази, берет его под руку, отводит далеко в сторону, начинает говорить торопливо, задыхающимся голосом, как бы не замечая присутствия других). Да, дружище, да! Так оно и есть! Послушай, скажу только тебе, ибо это тайна… (Тише.) Когда я услыхал крики, что губернатор убит, мне страшно захотелось напиться воды, обыкновенной воды… Я тут же напился… Ах, какая это была вода! Я пил ее из жестяной кружки и чувствовал, как с каждым глотком ко мне возвращается нечто такое, от чего я отрекся… что-то единственное, великолепное! Да-да! Это было именно то! Дикая радость, что уже случилось! Уже случилось — а я жив! Жив! И буду жить. Пришлось только переждать собственные похороны — и вот я есмь! Я есмь. У благочестивой Анны Марии была такая испуганная мина… По правде говоря, и у тебя тоже, преподобный отец… (Поворачивается к остальным, с лукавой улыбкой, громко.) Но теперь все образуется. Мы уедем, Анна Мария, куда-нибудь далеко, где нас никто не знает, да! Нам нельзя выдавать себя пока… В какой-нибудь глухой уголок… в дремучих лесах или в горах… наймем маленький бревенчатый домик. Никого, ни души… только лесные тропы. И дышать всей грудью, и птицы по утрам… Да, Анна Мария, завтра же едем! Да, Сусанна!
А н н а М а р и я (ошеломленная). В дремучих лесах или в горах… лесные тропы… Как это понимать, Петр? Сусанна, Мануэль! О чем, собственно, он говорит?
Г у б е р н а т о р. Ну конечно, да! Теперь, когда я отдал людям то, что им полагалось, мы снова вместе… Ведь вы же радуетесь. Сусанна, Мануэль! Я думаю о вас, как в то время, когда вам было по восемь, десять лет… о тебе, Анна Мария, когда ты певала нам летними вечерами, при открытых окнах… Вы же помните…
А н н а М а р и я (растерянно). Это правда, Петр… Я когда-то пела…
С у с а н н а (пожимая плечами). Это правда, отец, мне когда-то было восемь лет, потом десять…
М а н у э л ь. Мне кажется, что отец представляет себе все это слишком просто…
Г у б е р н а т о р. Это действительно просто, дорогие мои! Несколько дней назад, Анна Мария, ты сама уговаривала меня уехать!
А н н а М а р и я. Это было тогда, Петр, когда ты еще был жив… Действительно, все говорили тогда: его превосходительство должен немедленно выехать на длительный отдых куда-нибудь за границу…
Г у б е р н а т о р. Но я вовсе не намерен отдыхать, дорогие мои! Напротив, мне хочется уставать, испытывать здоровую усталость. Я буду колоть дрова, носить воду… Вот увидишь, Анна Мария, мы еще поживем, я же, как тебе известно, из семьи долговечных…
А н н а М а р и я. Помилуй, ты хочешь колоть дрова, носить воду? Ты?
Мануэль наливает себе коньяку, отходит в сторону, пьет в раздумье, небольшими глотками. Сусанна подходит к зеркалу, смотрится в него.
О т е ц А н а с т а з и. Если я правильно понимаю, ваше превосходительство желает отказаться от светской жизни… Лично мне эта мысль представляется похвальной…
Г у б е р н а т о р. Слыхала, Анна Мария? Преподобный отец одобряет мое намерение. Разве мне остается что-либо иное? Только вы должны помочь мне, дорогие мои… Теперь у меня есть только вы, только вы!
Жена отворачивается, подносит платок к глазам.
(Подходит к ней, прикасается к ее плечу.) Анна Мария, не отворачивайся…
Анна Мария молчит не двигаясь. Губернатор идет к Сусанне, трогает ее за плечо.
Сусанна, вы же понимаете меня… (Идет к Мануэлю, трясет его за плечо.) Мануэль, почему ты молчишь? (Отходит на середину сцены, растерянно оглядывается.) Почему вы молчите, все молчите? Ведь я не сказал ничего страшного… (В отчаянии.) Анна Мария! Дети! Ведь не могу же я пойти туда и лечь под ту гору цветов… (Подходит к отцу Анастази, трясет его за плечо.) Скажи мне, преподобный отец… не ошиблось ли на этот раз провидение?
Отец Анастази величественно молчит.
Уголок кладбища. Гора цветов и венков обозначает место, где недавно был похоронен Губернатор.
