Пройти по фальшивому билету на выступления особенно популярных исполнителей, когда для предотвращения давки вход охраняла милиция, было еще легче: среднестатистический милиционер плохо представлял, как выглядит настоящий билет, а билетерши просто пропускали всех побыстрее. Можно было также пристроиться к какой-нибудь группе в надежде, что количество билетов и людей вряд ли будет сосчитано с абсолютной точностью.
Но каким бы путем ни были приобретены билеты, поход в театр или на концерт был способом приятно провести в городе время, учитывая, что увеселения разнообразием не отличались. Даже если спектакль оказывался неудачным, мероприятие могло принести другие радости:
Так, в спектакле «Незабываемый 1919-й» чуть ли не целое действие происходило в неизвестно как сохранившемся в революционном Петрограде великосветском салоне. Здесь можно было увидеть красивых артистов, в красивые костюмы одетых, и романс старинный послушать, да и разговор они вели хоть и контрреволюционный, но остроумный [Дервиз 2011: 273].
Для молодых людей Ленинградская филармония была прекрасным местом свиданий: и родители вряд ли станут волноваться, и можно украдкой поцеловаться за красными драпировками по обеим сторонам зала[1061]. Приглашение в театр было принятым способом показать, что человек тебе небезразличен[1062].
Независимо от цели посещения театра полные скромного обаяния ритуалы: сдать пальто в гардероб, дегустировать в буфете сладкое советское шампанское и бутерброды с копченым лососем, фланировать по фойе, исподтишка высматривая знакомые лица, – не теряли своей притягательности. И хотя случайный зритель мог пожаловаться в газету на качество постановки, большинство приходило сюда за другим. В книге жалоб БДТ стандартными поводами для обращений были не дефекты постановки или плохая игра актеров (театральные хроники свидетельствуют, что бывало и такое), а неудобное кресло, место, с которого плохо видно сцену, или отказ билетерши пустить в зал зрителя, немного опоздавшего к началу спектакля или очередного действия[1063]. Формулировки жалоб ясно демонстрировали, что многие воспринимали свой визит в театр как отдых и резко критиковали все, что мешало достижению этой цели[1064].
Это не означало, будто людей не интересовало, что им показывают. Изменения в программе и замены исполнителей вызвали разочарование – хуже было только остаться совсем без билета[1065]. Люди, конечно же, шли в театр смотреть определенный спектакль. Однако, в отличие от ряда европейских городов, например Вены, в Ленинграде не было системы абонементов в драматические театры (только в концертные залы и музыкальные театры), поэтому люди шли туда спонтанно – часто исходя из чьих-то рекомендаций[1066]. Систематических анонсов предстоящих культурных событий не было, но новости распространялись быстро. Все, что выходило за рамки обычного, – выставки американского или европейского искусства, показы современных западных фильмов, гастроли зарубежных театров, приезд заграничного исполнителя, – вызывало настоящий всплеск интереса[1067].
Пиком гастролей артистов из-за рубежа, как и следовало ожидать, стали годы оттепели, когда даже официальная пресса хоть и осторожно, но одобряла эту практику. Когда в 1964 году в город приехала труппа театра «Сэдлерс-Уэллс» с постановками опер Б. Бриттена, обозреватель «Ленинградской правды» раскритиковал «Поворот винта» за «невероятно странный и архаичный» сюжет: «Нам казалось, что оперы с привидениями остались в эпохе “Белой дамы” Буальде», но восхищался «Питером Граймсом» и «Поруганием Лукреции»[1068].
Самый большой ажиотаж, пожалуй, вызывали выставки. Как вспоминает В. Солоухин, впоследствии один из видных писателей-«почвенников», о выставке архитектуры США, проходившей в Академии художеств в 1965 году, в городе «только и говорили»:
