Петербург. Тени прошлого полностью

Поощрялись также новые обряды «посвящения», отмечавшие определенные этапы, пройденные работником на заводе или конкретном рабочем месте. Эти обряды призваны были заменить традиционные ритуалы, принятые в среде самих рабочих. Например, магарыч — обычай, согласно которому вновь прибывший должен был «проставиться», то есть угостить выпивкой всех товарищей по работе, – предполагалось заменить церемонией «Посвящение в рабочий класс» или торжественным вручением первой трудовой книжки[619]. Также всячески чествовали «рабочие династии». В статье о Невском заводе, опубликованной в 1984 году, упор делался не только на долгой истории предприятия (оно было открыто в 1857 году как Семяниковский завод; здесь выпускали «первые русские броненосцы»), но и на личных историях отдельных рабочих, например Андрея и Леонида Кузнецовых, отца и сына, которые пришли на завод в 1950-х и 1975-м году соответственно. Чтобы удостоиться чествований, не обязательно было входить в династию: в статье упоминались и отдельные рабочие, оставившие свой след в заводской жизни (например, еще один Кузнецов, не родственник предыдущих Кузнецовых – он поступил на завод в 1957 году, а в 1974-м награжден орденом Красного Знамени) [Береславский 1984][620]. Помимо представления таких работников к государственным наградам, заводы могли разработать собственную систему наград: на Кировском заводе, например, лучшим работникам присваивали звание «заслуженный кировец»[621].

4.1. Агитация в заводском цеху. Обратите внимание на доску почета справа. Кировский завод, начало 1970-х. Частная коллекция

Много стало в этот период и коллективных празднований. Так, например, регулярно отмечались юбилеи – круглые даты как жизни, так и трудовой биографии[622]. Даже обычные дни рождения стали праздновать более широко[623].

В 1920-е годы заводы служили экспериментальной площадкой для новых советских обрядов, таких как «красные крестины». Новорожденного младенца иногда официально принимали в профсоюз или записывали кандидатом в комсомол [Барабашев 1924]. Ленинградские фабрики и заводы были постоянным предметом восхваления в литературе и искусстве города[624]. Приобщенные к истории идеологически значимыми названиями, напоминающими о первых годах советской власти («Красная заря», «Большевик», «Красный треугольник» и т. д.), предприятия буквально «сгибались под тяжестью» наград, приобретенных в последующие десятилетия («дважды ордена Ленина», «дважды ордена Трудового Красного Знамени»)[625]. Но в послесталинские годы число всевозможных празднеств возросло, и теперь они получили горячую поддержку со стороны властей (в 1920-е некоторые представители власти считали, что они дают слишком много простора для иницатив со стороны трудящихся масс)[626]. Да и сами торжества приобрели иной характер. Теперь они не были призваны указывать путь к «новой жизни», а были, по крайней мере теоретически, интегрированы в обычный уклад социальной жизни. «Жить стало веселее», объявил в 1935 году Сталин, но во времена Брежнева жить стало уютнее. Говоря словами молодого и старого рабочего из брошюры, пропагандирующей новые праздники, «– А как его любить, завод, что он, девушка? – Да, как девушку. И я бы еще добавил: и как родную мать» [Бородкин 1963: 80].

Намек на то, что образцом для общественной жизни могут так или иначе служить семейные связи, означал радикальный отход от раннесоветских ценностей. В 1920-е годы весь смысл общественно-политической активности заключался в том, чтобы разорвать традиционные семейные узы; в сталинскую эпоху именно партия и особенно сам вождь становились объектом благодарных сыновних чувств[627].

Готовность славить родное предприятие в будни и в праздники не всегда влекла за собой поведение, которое считали уместным политические активисты. Если завод и был «семьей», его – как любую семью – зачастую не выбирали. Многие оказались там, где оказались, в результате распределения – государственной системы трудоустройства, отправлявшей выпускников средних профессиональных и высших учебных заведений на работу туда, где были нужны их навыки. Если у новичка и был хоть какой-то стимул, то чаще им оказывалось желание переехать в Ленинград или остаться в нем, а не стремление занять то или иное рабочее место[628]. На крупных предприятиях существовал особый порядок регистрации приезжих (так называемый лимит, или лимит прописки – по нему в городе временно прописывали тех, кто нанимался на работу, для выполнения которой в Ленинграде не хватало трудовых ресурсов)[629].