Будто почувствовав мои колебания, мастера, чуть не под ручки, завели меня в пристройку, где на двух козлах лежали два собранных, но явно не начиненных корпуса «бочонков» в паре деревянных ящиков. Причем, судя по стальным направляющим уголкам по углам длинной тары, в которые упирались носовые и кормовые стабилизаторы — ящик и был их пусковой установкой. В принципе, нечто подобное мастерам рассказывал, на наших вечерних посиделках в уже забытые времена. Но такой реализации не ожидал.
А потом мастера меня развеселили, гордо назвав эти летающие, пока еще непонятно как, бочки — «Гарпуном». Ржал как лошадь Приживальского, выплескивая в этой полу истерике накопившиеся душевные шлаки. Гарпун. Это надо же! Янки удавились бы, увидя свою противокорабельную гордость в нашем исполнении. Что там у нас осталось? Тополь? Сатана?
Оперся на край стеллажа, приходя в себя.
— Добро мастера. Начиняйте «гарпуны», и их посмотрю.
— Так, не испытывали их ешо, княже. Тебя все дожидались.
Окинул взглядом угнездившиеся в ящиках бочонки. Коль они еще не летали, так и не полетят, скорее всего — соотношения у них не ракетные какие-то. Пересчитывать? Опорных точек мало, если даже тягу двигателя они мне еще сказать не могут. Попробую метод асимптотического приближения — или по-простому — научного тыка. Прикрыл глаза, вспоминая картинки с настоящими «Гарпунами» и таблички характеристик под ними. Получалось плохо. Картинка еще всплывала, а табличка под ней размывалась памятью.
— Давайте чертежи, буду вносить поправки, а уж потом посмотрим, что получилось.
Уходил из оружейного цеха, думая о головках самонаведения… Конечно слабо! Даже торпедный гироскоп пока сомнителен. Но без этих головок наведения — что торпеды, что крупнокалиберные ракеты — выкинутые деньги. Стрелять ими можно только в упор, что противоречит моей основной стратегии. Значит, пока это еще один «оружейный комбайн». Хотя … если на катера попробовать — обновленные ящики аккурат посередине между абордажным нарядом поместятся. Две штуки точно, друг на друге, третий уже не впихнуть видимо будет. Катера тогда станут очень даже грозной силой даже для линкоров.
До порохового форта не дошел, хоть и очень хотел. Ходил по цехам, как по пещере Али-бабы. Чудесами могли похвастать даже ткачихи. Они не внесли существенных изменений, но отточили настройки станков до немыслимых пределов. Нити они вили тончайшие, уже ничуть не напоминающие те «канаты», с которых начинал этот цех. И еще это был первый цех на заводе за сегодняшний день, где меня, в закутке отделенным от цеха, под грохот ткацких станков поили чаем из маленького самовара. С вареньем. Зря они так — организм пожал плечами и ушел на отдых — мол, а вы как хотите. Помню, пока отключался, с бобиной ниток в руках, думал о вискозе. Будто о чем другом в таком окружении подумать не мог! В результате снилась всякая ерунда, бумажные трусы и треуголка из газеты. Жуть.
Пришел в себя поздно вечером — видимо среагировав на снижение шума в цеху. Меня снова напоили чаем и начали наперебой рассказывать, кто меня искал, и как долго их уговаривали, что «… как только, так сразу же сказать …». Порадовало, что ткачихи записали пожелания на бумажку. Порадовали не сами пожелания, а то, что записи явно велись разными подчерками, гражданским шрифтом, и значит, ткачихи успешно посещают заводскую школу. Вот это особо грело душу. А мастера — потерпят, никуда не денутся.
Шел к верфи мурлыкая про себя «… первым делом, первым делом — канонерки, а диковины? Диковины потом …». Завтра попробую вывести Духа на ходовые испытания. Он менее проблемный получился.
К обеду Дух накрутил свой первый десяток километров под мотором на экономичном ходу. С помарками, но без замечаний.
Есть в ходе под мотором своя прелесть. Совсем иная, чем под парусами. Нет скрипа рангоута, нет хлопанья парусов, но когда лопасти ввинчиваются в Двинскую воду, когда корпус под руками начинает дрожать мелкой дрожью, а ускорение заставляет покрепче ухватиться за поручень — это песня. Нельзя сравнить, акапельное пение и орган. Разные они. Каждое по-своему прекрасно. А все прекрасное надо сохранять и преумножать, не убивая одно, ради другого.
Накручивали километры не просто так, разумеется. Кроме проверки матчасти, вели замеры по спокойной воде скорости и расхода топлива, нарезая мерные отрезки по и против течения, а потом еще и поперек. Скорость поменьше расчетной, расход побольше — но особо и не рассчитывал почти в прототипе достигнуть оптимума. Ход есть, экономичность приемлемая.
Обратно пойдем на форсаже. Помолиться что ли?
Форсаж, это уже не песня, это целый оркестр. Прирученная мощь рвет гладь реки ножом форштевня, развалы обводов носа отбрасывают вздыбившуюся воду на стороны, и их этой пены выноситься канонерка, оставляя за собой усы высоких волн, с неожиданной силой плещущих в берег и захлестывающих низкие настилы мостков.
