В одной из изб небольшой деревеньки Тверской губернии собирали в столицу молодую бабенку Агафью. Старуха мать уже набила Агафьину котомку разным скарбом и засовывала туда еще сырники и небольшие сероватые хлебцы… Делая это дело, старуха лила обильные потоки слез, взглядывая на дочь, молчаливо сидевшую на лавке. Отец молчал. На его хмуром лице не заметно было никакого волнения. Он словно без всякого смущения глядел на отъезд дочери. Только изредка он посматривал на Агафью и, замечая на лице ее некоторый страх, тихо говорил:
– А ты, Агафья, не бойсь… Перво, как в Питер прибудешь, обратись к Никону, в Ямской. Так и спроси, мол, Никона, извозчика тверского… Тут у тебя прописано на бумажке… Он тебя научит… Не бойсь!.. – ободрял старик.
Агафья не говорила ни слова. В ее воображении Питер представлялся каким-то кромешным адом, где люди чуть ли не поедают друг друга. Ее страху немало способствовали рассказы односельцев, особенно рассказы о ловких петербургских мазуриках. Она воображал”, что только приедет в этот ужасный город, как немедленно мазурики возьмут у нее единственную ее “пятишницу”. Затем (подсказывало ей воображение) что-нибудь особенное да случится… Что такое именно, Агафья никак не могла вообразить, но в ее голове рисовался ряд неясных, страшных картин.
– Готово? – спросил старик.
– Сейчас!.. Эко ты поспешный какой! – воркнула старуха. – Детище ведь свое!
– Нечего возжаться-то… Вон и Микита идет.
В избу вошел пожилой мужик Никита и, перекрестившись, спросил:
– Собрали?
– Собрали, – промолвил отец.
Все присели на лавку. Посидев несколько минут, молча стали молиться на образа.
– Ну, с богом, Агафья… Прощай. Смотри… в Питере не балуй… Так и ступай к Никону… Помни, Ямская… Пиши, когда на место поступишь.
– Прощай, Агафьюшка… берегись Питера-ту… Страсть он для бабы!.. Рубахи-то не потеряй… Сырники… Прощай, родненькая!..
Агафья простилась с отцом и матерью, села с Никитой в сани, и серая клячонка поплелась, увозя их от деревни. Несколько времени путники сидели молча. Наконец Агафья спросила:
– Дядя Микита… А, чай, тамотка страсти?
– Не бойсь, баба! – утешал ее Никита, хотя и он, никогда не бывавший в столице, полагал, что там страсти.
– Главное дело, – продолжал он, – Никона сыщи… Он весь Питер знает. Первый извозчик!
– А мазурики?! Нешто ты не слыхал, как Левонтий про них рассказывал.
– Богу чаще молись! Опять же Никон… Он все знает.
– Страшно, дядя… город-то, сказывают, о-о-ох.
– Известно, Питер – столица.
К вечеру путешественники приплелись к Окуловской станции. Никита стал брать билет для Агафьи. В это время машина взвизгнула, Агафья вздрогнула.
– Не бойсь! – утешал Никита. – Главное, богу почаще молись… Прощай… да на чугунке-то осторожней…
Раздался звонок, и Агафью втолкнули в вагон. Там шел храп и визг. Вошедшие стали искать мест, но мест не оказывалось. Вошел кондуктор и кое-как распихал новоприбывших по скамейкам. Села и Агафья. Машина тронулась.
– Ох… господи! – крикнула Агафья и стала креститься.
Испуганная, она так всю ночь и не спала. Наутро немного попривыкла. Однако выходить на станциях боялась. “Кто его знает, – думала она, – а как он меня оставит!” Так до самого Петербурга не вставала с места.
– Вы какие будете? – спросил ее сосед-лакей.
Агафья испугалась и крепко к груди прижала пятишницу.
– Деревенски будем!
– Ха-ха-ха… Вы в столицу первый раз, значит?..
– В первой.
– Значит, вы не знаете, как у нас там жить?.. Теперича я служил по местам и могу сказать, нонче оченно трудно, по тому на кого попадешь…
– Это так! – подхватил кто-то.
– И вот что я вам скажу, – продолжал лакей, по-видимому ни к кому не обращаясь, – все зависит от того, как ты себя поведешь… С ними нельзя честью… Служил я у одного чиновника и думал честью – это я только в Питер-то этот самый приехал, и что же, братцы мои, – он мне за честь-то пяти целковых и недодал… Это за честь-то!..
– Ишь ты! – раздалось в вагоне.
– А ежели ты теперича где по благородным домам с карт доходы получаешь да, примерно, с булочной, то жить можно. Только он тебе слово, а ты ему не спущай, чтобы он не полагал!.. Вы в кухарки? – обратился лакей к Агафье.
– Бозныть… Куда бог приведет.
– Бистексу умеете сжарить?
– Ничего, родимый, не умею. А ты скажи мне, дуре, как? – проговорила нерешительно Агафья, боязливо поглядывая на лакея, в котором ее напуганное воображение старалось отыскать мазурика.
– Рассказать толку нет… А это самое узнать можно… Наперед, следственно, вы в судомоечки… Опосля по старанию и в куфарки можно выйтить!
Однако Петербург уже был близко, и в вагоне шли сборы. Стали одевать котомки, собирать узлы. Изредка раздавались восклицания:
– Где тулуп-то… братцы, а тулуп?
– Узел мой!
– Корзинка… Не трожь ты ее… Бога не боишься!
Агафья сидела ни жива ни мертва… Но вот поезд въехал в дебаркадер[1]. В вагоне стало темно. В это время Агафья почувствовала под своими мешками руку и взвизгнула.
– Что вы, – заметил лакей… – Аль испужались столицы? – засмеялся он.
