— И то, правда… конечно… Ну, в таком случае, с сегодняшнего дня, прикажи подавать карету со двора, и чтобы ворота всегда были на запоре! Да, кстати, — я, может быть, завтра поеду в Варшаву и заграницу: ты поедешь со мной, все у нас готово.
— Можете ехать хоть через час, все готово и уложено, как всегда, ваше-ство.
В дверь послышался легкий стук.
— Войдите! — крикнул Клюверс, узнавая манеру стучаться своего секретаря.
Действительно это был он… в руках у него были две бумажки, грязно-желтоватого цвета, на половину печатные, наполовину писанные.
— Это что? — спросил не без волнения Клюверс, узнавая повестки суда… — Что такое? По какому делу?!
— Очень неприятные, ваше превосходительство, вызов к судебному следствию, по просьбе гражданских истцов, в деле о нанесении князем Перекатипольевым тяжких ран и увечий шведской подданной Франциске Шпигель…
— Нельзя ли как-нибудь отказаться, скажите, что меня дома нет, болен, уезжаю за границу…
— Говорил… не слушают и не верят…
— В таком случае… ну заплатите… подарите… какой вы неловкий.
— Пробовал, не берут, ваше превосходительство.
— Но кто же они?..
— Судебный пристав и с ним присяжный поверенный Ословский, защитник госпожи Шпигель.
— Ословский!.. — переспросил Клюверс — ну, это еще ничего… от этого откуплюсь… просите его ко мне в кабинет!..
Секретарь вышел, и через минуту возвратился с господином весьма благообразной наружности, и со значком присяжного поверенного в петличке шармеровского фрака.
— Имею честь рекомендоваться, присяжный поверенный Давид Ословский… защитник несчастной госпожи Шпигель.
Аудиенция началась. Секретарь тихо исчез, неслышно притворив за собой дверь.
Надежда, которую возлагал Клюверс на присяжного поверенного из еврейчиков Давида Ословского, вполне оправдалась. Ясно было, что привлечение его к делу Франциской Шпигель, было сделано с исключительной целью выманить с него солидный куш, и затем оставить его в покое…
Разговоры и объяснения продолжались недолго, через несколько минут чек на довольно солидную сумму был в руках у адвоката, а тот дал Клюверсу слово отказаться от вызова его в суд, и даже советовал, если суд и не уважит теперь его просьбы, то вовсе не являться, — суд может ограничиться только одним штрафом.
— Вот, если бы вас вызывал прокурор и вы не явились тогда, — о тогда.
— Что тогда — струсил Клюверс, еще не сталкивавшийся с новыми судами, но инстинктивно питавший в ним какой-то священный трепет.
— Могли бы подвергнуть приводу… с прокурорами не шутите, — добавил он, улыбаясь… — они не так податливы, как мы грешные…
После ухода присяжного поверенного, Клюверс дал волю своему гневу и негодованию. Он, как разъяренный зверь, бегал по комнате, и казалось, готов был изорвать каждого, кто бы осмелился попасться к нему на глаза. В это мгновение шелест шелкового платья, раздавшийся в соседней комнате, хотя и долетел до его слуха, но не произвел на него обычного чарующего впечатления.
Ничего не зная о случившемся, Юзя, которая с памятного вечера ареста Паратова окончательно околдовала Клюверса, кроме красоты, умом и сметливостью, с веселым хохотом стояла на пороге, и передразнивала бегающего по комнате хозяина.
— Тигра лютая… Медведь сибирский!.. Ну, полно бегать по клетке… иди сейчас сюда… иди целовать ручки у своей Юзи… слышишь — я рассержусь…
Улыбка появилась на искаженном гневом лице Клюверса, и он быстро подбежал к красавице и с жаром припал к её беленькой, словно точеной, ручке.
— Слышала, радость моя, — начал он, садясь с Юзей на диван, — проклятая Франциска, твоя приятельница, вызывает меня в суд как свидетеля…
— Она никогда не была моей приятельницей, — обидчиво возразила Юзя… никогда, никогда!.. А вот и меня тоже по твоему делу, знаешь, с твоим гостем Паратовым, вызывал прокурор.
— Прокурор? — переспросил испуганно Клюверс.
— Ну да, прокурор, такой полненький, розовенький, молоденький прокурор… Мне было очень весело.
— Что же он тебя спрашивал.
— Ну… не помню… всякие глупости… мы много смеялись и шутили…
— И ты не боялась…
— Я, чего?
— Суда… прокурора…
— Ха-ха-ха, — Юзя залилась звонким смехом, — я же тебе говорю, что прокурор был молоденький и розовенький… просто душка… Он звал меня на мазурку, на польском бале…
— Что же ты сказала о бумагах?
— О каких бумагах?
— Которые заказывал у твоего мужа Паратов.
— Да, разве, я такая глупенькая, чтобы сознаться, что видела раньше Паратова… Я отвечала раз навсегда, что ничего не знаю, и что никого и никогда раньше не видала!
— Браво, браво, какая ты находчивая, и что же прокурор?..
— Ничего, проводил до дверей и поцеловал вот эту ручку на прощанье…
— Молодец ты у меня, Юзя!.. С тобой не пропадешь! Знаешь что… Я хотел было серьезно объясниться.
— Если серьезно, то до другого раза, сегодня я весела и о серьезном ни говорить, ни думать не хочу…
— Но после будет поздно…
— В таком случае говорите, серьезный человек нечего делать!.. Я буду вас слушать…
Она с маленькой гримаской улеглась на диван и приготовилась слушать…
— Вот что, Юзя… Я жить без тебя не могу… Уедем — куда-нибудь вместе…
