— Нет, Илья Васильевич, вы еще не приобрели этих прав… Я… я вам еще не верю…
Проговорив эти слова с видимым усилием и сквозь слезы, она убежала в свою комнату и заперлась.
Напрасно отец и Голубцов умоляли ее отворить и дать им возможность объясниться, она словно умерла в своей комнате и только тихие, сдержанные рыдания были чуть слышны через затворенную дверь.
Она начала сомневаться в человеке, которого искренно и глубоко полюбила. Воспоминание о несметных богатствах карзановского наследства грозным призраком стояло между ними.
Нервное состояние Пелагеи Семеновны продолжалось долго. Она вышла только к обеду, с заплаканными глазами, и попросив отца удалиться на минуту, заперлась в своей комнате с Голубцовым.
Когда она усадила его на кресло около себя, сама села на диван и взяла его за руку, молодой человек не мог более сомневаться; победа была за ним. Но взглянув в глубокие, проницательные глаза своей невесты, которыми она словно хотела прочитать самые сокровенные мысли его сердца, он невольно почувствовал робость… Победа была еще не близка. Надо было победить еще одно, но самое ужасное чувство, — чувство недоверия.
— Дайте мне высказаться, не прерывайте меня, Илья Степанович, — начала она голосом, в котором, сквозь наружный холод, звучала мольба, сокровенная надежда, и ясное, теплое чувство: — не перебивайте меня, дайте мне вам высказать все, все, что накопилось у меня на сердце… Я чувствую, что если я вам всего этого не выскажу — я не буду счастлива… Я не могу быть счастлива!
— Говорите… говорите…
— Когда на днях вы начали говорить со мной о ваших чувствах, я испугалась… я думала, что я давно застрахована от сердечных волнений, но… я с испугом увидала, что слова ваши отозвались в моем сердце… я испугалась… я убежала. Я испугалась не вас, а себя!.. Я плакала и молилась всю ночь… да… плакала и молилась! Вы, может быть, будете смеяться надо мной… но ведь слезы и молитва наша единственная защита и оборона. Вот вы такой умный, такой светский человек, а я простая необразованная, неразвитая женщина. Что я для вас?.. Разве я вам пара, а когда вы начали со мной говорить вчера, и клясться мне в любви, когда вы сегодня целовали мои руки и уверяли меня в ваших чувствах… я вам верила, я совсем забывала ту пропасть, которая нас разделяет… я хотела быть счастливой и забывала про эту неодолимую преграду…
— Но, Пелагея Семеновна… её не существует.
— Да, я хорошо понимаю вас, её не существует теперь… вы правы… её не существует, потому что есть золотой мост, который сближает расстояние, но поймите… я не хочу! Я не хочу этой ценой покупать свое счастье… я хочу быть счастливой, и если Бог за мои пережитые страдания сулил мне счастья, я хочу быть счастлива, счастлива сама по себе, без этого золотого моста, без этого постоянного сомнения, что я купила… поймите, купила это счастье… заплатила за эту любовь и за эти минуты наслаждений… Поймите… эта мысль будет отравлять мне каждую минуту, будет убивать меня, преследовать, поймите, трепетать за каждый час счастья, сомневаться каждую минуту в человеке, который мне дороже всего… это мучение невыносимо… я чувствую, что от одной мысли об этом, я сойду с ума!.. Поймите, пожалейте меня, пощадите меня… дайте мне увериться, дайте мне доказательство, что вы любите не мои деньги, эти проклятые деньги, которые гнетут, мучат, убивают меня! А меня, меня… Не будьте безжалостны… скажите одно слово… разуверьте меня… выведите меня из этого невыносимого положения…
Последние слова, прерываемые рыданиями, произвели и на Голубцова сильное впечатление… он схватил обе руки молодой женщины, и стал покрывать их поцелуями… но руки дрожали я были холодны как лед…
— Клянусь вам… клянусь всем святым… своей совестью, — говорил он через минуту, — что не жажда денег влекла меня к вам, но та глубокая симпатия, которую я почувствовал к вам с первого взгляда на вас, в минуту первой встречи… Мне не нужно вашего богатства… Я сам имею средства… Будьте моей женой — ваш сын будет моим сыном… поймите… что я люблю вас, так люблю, как не любил еще никогда в жизни и вы достойны не только любви — обожания… Ну полноте же сомневаться… ваши подозрения унизительны, обидны, для каждого честного человека, а меня еще никто и никогда не обвинял в нечестности… — говоря это, адвокат впал в пафос, и стал развивать эту тему… он говорил долго и увлекательно, говорил так хорошо, что через полчаса ни тени подозрения не оставалось больше у молодой женщины, и она дала ему слово, без малейшего колебания. Свадьба была назначена через месяц, на Петров день, и, разумеется, об отъезде в Сибирь больше не было и речи…
Молодые люди, по старому обычаю, обменялись кольцами, и с этого дня началась для Пелагеи Семеновны другая жизнь, жизнь счастливых снов, и розовых грез о счастье… Она больше не сомневалась в своем Илюше… так звала она уже Голубцова и делила жизнь между ним и маленьким Васей, который тоже привязался к молодому адвокату…
