Менторский тон уродливого однокурсника раздражал девушку, раздражала сама ситуация. Вера тоскливо разглядывала потолок, карнизы на высоких окнах и думала о том, что ненавидит Андрея и очень любит. Ей вдруг страстно захотелось, чтобы на этом лобном месте оказался он, а не она, и его бы голого рисовал горбун! Каждую мышцу, каждый изгиб тела, тщательно штрихуя у основания бёдер. Боже, с упоением вспоминала Вера, какие жаркие у них с Андреем были первые встречи! И вот теперь он не видит в ней ничего особенного.
На глаза набежала слеза. Вера отвернула голову и поджала губы, чтобы не разрыдаться от унижения. Ей хотелось сбежать с места казни, которое она подготовила сама себе, но она осталась, прикованная чувством сильнейшей непримиримой злобы за оскорблённое самолюбие.
– Лицо не рисуй! Пусть будет безымянным.
Вера больше не позировала Квазимодо. У неё случился нервный срыв, и две недели она пролежала в больнице. Андрей не пришёл. До неё дошли слухи, что он прогуливает занятия, один раз и вовсе явился подшофе и измарал свой холст с натурой жёлтыми красками. Также Вере рассказали, что Квазимодо уходит позже всех и приходит рано утром, никого не подпускает к своей работе и занавешивает её плотным покрывалом до пола. Все понимали, что он готовится к выставке, и не не мешали ему.
Однако покрывало сдёрнули раньше. Это сделал Андрей в присутствии остальных в классе. Все столпились у мольберта, никто ничего не мог сказать… Картина была выше всяких похвал – это был шедевр!
Многие были удивлены: после того как аттестационная комиссия признала, что Квазимодо написал гениальное произведение, Андрей подал заявление на перевод в другой вуз. Потом его видели на какой-то модной вечеринке: он пил, танцевал и целовал руки красивым девушкам. Вера тоже больше не появлялась в академии и как в воду канула – никто её больше не видел и ничего о ней не слышал. Говорят, что её мать приходила к ректору и на лестнице на виду у всех влепила Квазимодо пощёчину так, что бедный горбун качнулся в сторону, волосы его метнулись, как пожухлые травы в ветреную погоду. Скорее всего, Веру отчислили, но толком никто ничего не знал.
Через месяц в одном из парадных залов академии должна была состояться выставка лучших выпускных работ. Кроме работы студента Глеба Вийермана. Кто-то накануне замазал чёрной строительной краской лицо его обнажённой натурщицы.
Остановка, на которой Александра ждала трамвай, была прямо напротив парадных дверей Мариинского театра, и люди шли туда с праздничными лицами. Декабрьский снег кружил в воздухе, в сумерках горели круглые уличные фонари, придавая мятно-серому зданию с белыми колоннами вид сказочной декорации. На круглой афишной тумбе блестела надпись «Лебединое озеро».
Подошёл трамвай, и Александра села в последний пустой вагон. «Если кондуктор, блуждающий в соседнем вагоне, не заметит, что здесь пассажир, – думала она, – смогу сэкономить на поездке». И приготовилась сделать вид, что дремлет, но краем глаза заметила, что в закрывающиеся двери вбежал человек. Теперь уж точно кондуктор увидит и на следующей остановке перейдёт сюда проверять. «Зачем об этом думать? – уколола себя Александра. – Это же так по-мещански: глупо и стыдно». Она вдруг вспомнила, как в детстве случайно вместо пяти копеек бросила в прорезь кассы рубль – железную медальку с головой Ленина на реверсе. Кондуктора в автобусе не оказалось, и пришлось собирать со всех пассажиров по пять копеек. Люди проворачивали железную ручку, и по резиновому транспортёру под пластмассовым колпаком медленно полз рубль, пока не падал в бездну голубого ящика. Из пластикового отверстия билетопротяжного механизма выходил белый, с красными буквами и цифрами билетик. Люди отрывали по одному билетику и верили. Никому в голову не могло прийти, что восьмилетний ребёнок врёт.
Трамвай, громыхая по путям, стал сворачивать на проспект Римского-Корсакова. В окне обозначились впечатанные в сумеречное небо синие башни и золотые купола Никольской церкви.
– Девушка, я до площади Есенина доеду?
Александра вздрогнула и отвела взгляд от окна.
Вторым пассажиром в вагоне оказался курсант, молодой человек примерно лет двадцати трёх. Он сел напротив, снял шапку и аккуратно стряхнул снег: сначала с шапки, а потом с погон и воротника шинели.
– Площадь Есенина? – переспросила Александра, пытаясь вспомнить все площади на маршруте: Театральная площадь, площадь Тургенева, площадь Репина, площадь Стачек. – Но такой нет!
– Жаль, Есенин – хороший поэт. Мне Есенин нравится, – плутовато улыбнувшись, сказал курсант. – Так вот я и подумал: а вдруг в Питере есть такая площадь. Кстати, меня Саша зовут.
Ей было как-то неловко произносить своё имя случайному попутчику, и получилось довольно сухо, словно «Александра» – не имя, а какой-то гербарий.
– Ух ты, – искренне обрадовался тот. – Да мы же с вами тёзки.
Трамвай стремительно приближался к следующей остановке. Двери открылись, вошли люди и кондуктор в оранжевой жилетке. Александра приготовила деньги.
