АЛ: А после Кирилла Мариенгофа какая потеря самая важная? ЗТ: После была война. Это сотни утрат. Умирали наши однокурсники и преподаватели… У меня на руках умер Иван Яковлевич Билибин.
Я уже вовсю работал над повестью, и все не мог понять, правильный ли я выбрал ход.
Ведь можно было писать совсем иначе. С отступлениями не далеко в сторону, а точно в радиусе обсуждаемой темы.
Для чего вообще тут пестрота? Разговоры и комментарии. Некоторые сочинения в одну нитку, а это – в несколько.
Успокоился я только тогда, когда догадался об первоисточнике. Ну, конечно, «Зеркало». Много десятилетий я смотрю эту картину и вот она проявилась.
Самое главное в «Зеркале» – разномасшабность. Маленькое, большое, огромное… Каждый осколок отразил что-то свое, а все вместе образуют портрет.
Первые два-три года фильм мне просто нравился, и только потом я понял, что к чему.
Для этого следовало отправиться в Эстонию послушать лекции Лотмана. Именно от него я услышал самую любопытную трактовку работы режиссера.
Сперва, впрочем, о месте действия.
Тарту в те годы был не Тарту, а Лотман. Примерно так же как Царское – Пушкин. Все, происходящее в этом городе, имело отношение к главной достопримечательности.
Даже студентки на вечерних прогулках говорили, в основном, об учителе. Как я ни старался встрять со своими сюжетами, они ни за что не уклонялись от темы.
Юрий Михайлович в самом деле больше походил не на ученого, а на гуру. Хотелось спросить его не о Пушкине или декабристах, а о том, для чего жить.
Как-то я сидел дома у одной его ученицы, а тут Лотман пришел вернуть мясорубку. Впечатление было настолько сильным, словно он спустился с небес.
Правда, немного смущала эта мясорубка. Было бы куда более понятно, если бы он вернул синхрофазотрон.
Возможно, дело в интонациях. Свою благодарность профессор выражал с той же размеренностью, с какой утром читал лекции.
Я тогда подумал, что если этот человек захочет, он и о мясорубке прочтет лекцию. Тут-то и станет ясно, что мы не знали чего-то очень существенного.
Об этом я вспоминаю, перечитывая свою «тартускую» тетрадку. Буквально все тут интересно, но вот эта запись самая важная.
««Зеркало» Тарковского, – говорил Юрий Михайлович на лекции 4 марта 1978 года, – можно воспринять как модель памяти. Мы вспоминаем не все подряд, а в соответствии с некими предпочтениями. Через вспыхивающие в памяти эпизоды смысл раскрывается с ясностью, которая не под силу линейному повествованию. В мире Тарковского все, что происходило во временной последовательности, существует как бы одновременно».
Да, вот еще: «Автор живет в своем мире, он то входит, то выходит из него. Это колебание создает формулу иронии. Ирония не исключает лирики и прибавляет множественность точек зрения».
Спасибо, Юрий Михайлович, объяснили. А я-то сомневался. Теперь я совершенно уверен, что именно так надо двигаться дальше.
К формуле Лотмана добавим то, что я все больше проникался ролью соседа. Все время находил какие-то пересечения и параллели.
В конце концов это стало похоже на игру. Что за ситуация ни вспомнится, я сразу прикидываю: нет ли тут места для нее?
Даже какие-то картины выплывали. Вот, к примеру, мне десять лет, а Зое Борисовне сорок три.
Я играю в садике рядом с ленинградским Домом кино, а она в своем неснимаемом в течение двух десятилетий пальтишке идет мимо. Может, даже не одна, а с тем же Натаном Исаевичем.
Вряд ли она разглядела в компании детей своего будущего биографа, но начало наших отношений было положено именно тогда.
Ведь еще до того, как я стал ее соседом по Школьной улице, мы уже были, как сказал бы Юрий Трифонов, «соседями по времени».
Пусть соседство не столь близкое, как в первом случае, но игнорировать его невозможно. Многое нас разделяет, но все-таки общего больше.
Когда Зоя Борисовна сочиняла интерьеры, то никогда не рассчитывала на легкую удачу. Считала, что чем будет сложнее, тем лучше получится.
Конечно, и при очень больших потолках ее не покидала фантазия, но интересней всего были невысокие помещения. Сразу появлялись варианты как сделать так, чтобы возникло ощущение простора.
Однажды она рассказывала о том, как проектировала один магазин и придумала зеркальные потолки. Пространство сразу увеличилось ровно в два раза.
Тут я вспомнил этот магазин. Он находился в нескольких минутах от того места, где мы в то время жили.
Для середины шестидесятых эти потолки были несомненным ноу-хау. А уж для меня, десятилетнего, настоящим событием.
Представляете? На тебя глядит огромный глаз, а ты в нем отражаешься с точностью до наоборот.
В одно и тоже время стоишь на полу и свисаешь с потолка. Причем так ловко, что ни тебе, ни другим это не причиняет неудобства.
А рядом, подобно сталактитам, висят папа с мамой. Все это настолько забавно, что не хочется отсюда уходить.
К этому времени у меня имелся негативный опыт посещения подобных заведений, о чем я даже написал в стихах:
