Когда она из полуосвещенной аванложи вступила в залитую яркими огнями залу, то даже попятилась назад, даже испугалась чего-то — столь поразил ее весь этот блеск, громадность размеров театра, копошащийся внизу партер и ряды лож, унизанные зрителями. О звуках нечего уже и говорить. Музыка и голоса, в сочетании с оптическим обманом декораций и блестящими костюмами, произвели на нее такое сильное впечатление, что она млела и замирала в переливах этих мелодий, считая все происходящее перед ее глазами волшебной грезой из какого-то фантастического мира. Сердце сладко и трепетно занывало в груди, яркие образы прочитанного вчера романа с новою силой восстали в ее экзальтированном воображении, и в эти мгновения впервые сознательно захотелось ей жить, чувствовать, любить — любить всею душою, всею волею, всем существом своим.
Дверь в ложу осторожно приотворилась, и в ней показался красивый молодой человек в блестящей военной форме.
— Князь Шадурский, — отрекомендовала его генеральша восторженной и смущенной девушке.
— Ты, Marie, слушай, а я выйду, мне жарко, — наклонилась к ней Амалия Потаповна спустя минуты две после рекомендации и, кивнув из-за спины ее Шадурскому, удалилась вместе с ним в аванложу.
— Н-ну?.. Was sagen sie denn dazu, mon prince?[242] — обратилась она к нему с улыбкой.
— Кто это с вами? — спросил он шепотом.
— C’est mon еlève…[243] А вам нравится?
— Влюбиться готов.
— Ого!.. так скоро?.. En bien, pour quoi pas?[244]
— Да, верно, уж влюблен кто-нибудь раньше?
— Personne, mon prince, personne![245]
— В самом деле? Так ведь я готов влюбиться надолго — matrimonialement[246].
— Comme de raison[247].
— А условия?
— Avant tout — la modestie: das ist ein edles Mädchen, et surtout une innocence irrеprochable[248].
Глаза Шадурского блеснули тем удовольствием, в котором проявляется достигаемое удовлетворение самолюбия. Эффект, произведенный танцовщицей Брав, подстрекнул его во что бы то ни стало самому добиться того же: «Пускай, мол, и у меня будет женщина, которая станет производить такой же эффект своей молодостью, своим именем моей любовницы; пускай и мне завидуют, как этому Желторецкому!» Одного подобного побуждения было уже совершенно достаточно для того, чтобы князь Владимир стал преследовать вновь загоревшуюся мысль, позабыв все остальное.
— Итак, ваши условия? — повторил он генеральше.
— Условия?.. Ich habe schon gesagt[249].
— Как, только-то и всего? — изумился Шадурский.
— Н-ну, што ишо там?.. Vous voulez en faire votre maîtresse, n’est-ce pas?[250]
— Понятное дело.
— Ну, и коншин бал!
— А ваш гонорар?
— Фуй… за кого вы меня берете? — оскорбилась генеральша, то есть сделала вид, будто оскорбилась, ибо гонорар был обусловлен уже заранее, в разговоре с Полиевктом Харлампиевичем Хлебонасущенским. В подобных подходящих обстоятельствах генеральша любила иногда изображать собою женщину в некотором роде добродетельную и благородную.
Наступил антракт. Маша появилась на пороге аванложи. Ее глаза блистали тем живым восторгом, которому поддается чуткая душа под обаянием музыкальных звуков. На лице играла улыбка — это лицо все сияло, все улыбалось, дышало полною жизнью и ярко говорило о том счастии, о тех новых ощущениях, под обаянием которых она ходила целый день и которые шли для нее crescendo et crescendo[251]. У нее закружилась голова. Прислонясь рукой к дверному косяку, она чувствовала во всем теле какую-то истомную слабость, какое-то легкое качание, будто пол под нею плавно колыхался, и Маша крепче держалась за косяк, потому ей казалось, что сейчас силы оставят ее и она упадет. Полуоткрытые глаза блуждали по малиновым бархатным драпировкам аванложи, мимоходом скользнули по зеркалу — и Маша не без самодовольного удивления заметила, что она никогда еще не была так хороша собою, как сегодня, как в эту минуту.
«Любить, любить надо!» — смутно шептало ей сердце, как будто кто другой переселился в ее душу и говорил ей оттуда эти слова. «Любить, любить надо!» — вслед за своим сердцем повторяла Маша почти бессознательно, чуть слышным шепотом, и невольно как-то остановила глаза на молодом человеке, который тоже не спускал с нее пристального взора и видимо любовался ею.
В ложу вошли двое старикашек — люди высокосолидные и высокозначительные, что било в нос каждому с первого же взгляда на их наружность. Один был гражданин, а другой — воин, и оба в сложности имели за сто тридцать лет.
— Ah, merci, merci, madame![252] — заговорил один из них сладостно-разбитым, дрожащим голосом, поминутно хихикая. — Vous êtes si aimable, si spirituelle!.. je ne puis oublier jusqu’à present cette nuit athеnienne, que vous nous avez donnеe… кхе, кхе, кхе!.. Quelle femme superbe. Et quelles formes antiques a cette petite poularde de Pauline![253]
Но вдруг, заметив присутствие молодого Шадурского, в некотором роде молокососа, старец осекся, немножко сконфузился и тотчас же переменил тон и манеру держать себя: папильон мгновенно преобразился в его превосходительство.
