На одном конце «развала» приютилась небольшая лавчонка, снизу доверху заваленная книгами, ландкартами и эстампами. Хозяин ее, маленький горбун с сморщенным лицом вроде печеного яблока, напоминал своею наружностью подземного крота. Напялив на кончик носа круглые очки, он по целым дням молчаливо рылся в грудах своих книжек, перебирая их, прочитывая заглавия, и сортировал по полкам. Каких только книг не возможно было достать посредством этого горбуна, и чего только не хранилось на пыльных полках его лавчонки! И он каждую свою книжонку, хотя бы это была самая последняя и завалящая, знал как свои пять пальцев, знал, что она в себе заключает, в каком месте она у него хранится и какую цену можно запросить за нее с покупателя.
Горбун с сосредоточенным любопытством внимательно переглядывал картинки в одной старопечатной французской книжке и все ухмылялся да потряхивал головой, словно бы эти гравюрки представляли сюжеты чересчур уж игривого свойства.
— Здорово, дедушка! — оприветствовал его, хлопнув по плечу, высокого роста видный старик с букинистским мешком за плечами. Горбун между букинистами прозывался дедушкой.
— Здорово, внучек, — с невозмутимой ровностью ответил он, продолжая перелистывать картины, хотя этот внучек скорей бы мог назваться ему братцем.
— Какая это у тебя? — ткнул ему в книгу пришедший.
— Отменная, внучек, могу сказать — антик!.. антик-книжица!
— Чудно! — ухмыльнулся «внучек», рассматривая картины. — Право, чудно! И токмо соблазн один выходит… А я к тебе с приятелем: вон он, гляди, каков!.. Да войди ж ты к нам, Иван Иваныч, — кликнул он Зеленькова, который у наружного прилавка разглядывал «божественное» в куче литографированных эстампов.
— Слышь-ко, дедушка! Ты как меня, к примеру, понимаешь? — При этом пришедший букинист снова хлопнул по плечу хозяина.
— Ну, как там еще понимать тебя! Все мы стрекачи-труболеты, одно слово! — отшутился горбун с благодушной улыбкой.
— Нет, ты, дедушка, говори не морально, а всурьез, по-истинному: как ты понимаешь Максима Федулова? Каков я, по-твоему, есть человек?
— Ништо, человек-то ты был бы хороший, да беда — Бог смерти не дает, а то ничего бы!..
— Ну вот, опять ты только на смех ведешь! А ты скажи мне: много ли, мало ли ты со мной камерцию свою водишь?
— Да годов с двадесять будет, пожалуй.
— Надувал я тебя коли? аль заставлял кашу полицейскую расхлебывать? говори ты мне!
— Это что говорить! Николи этого за тобой не водилось.
— Ну, и скольких я литераторов на своем веку перезнавал? От скольких сочинителев книжонок в твою лавчонку переправил?
— И это многажды случалось.
— Ну и, стало быть, я человек верный?
— Да ты это как, всурьез? — пытливо вскинул на него глаза хозяин лавчонки.
— С тем и пришел! — с достоинством подтвердил Максим Федулов.
— Ну, как ежели всурьез, то конешное дело — верный, — согласился горбун.
— И можешь ты на меня положиться?
— Сказано: «не надейся убо на князи…»
— Да я не князь, — перебил его букинист.
— А не князь, так грязь — и тово, значит, хуже, — опять отшутился «дедушка».
— Коли грязь, пущай грязь, будь хоть по-твоему! — шутя же согласился Федулов. — Оба мы книжники — и, значит, одного поля ягода.
Старик лукаво усмехнулся и головой покачал: отрезал, мол, здорово.
— Ну да ладно, что тут тары-бары точить! — порешил он, ударив его ладонью в ладонь. — Конешное дело, положуся!.. Да ты насчет чего же это?
— А насчет заграничного звону, — подмигнул ему Федулов.
Старик зорко и осторожно покосился на Зеленькова.
— Чего-с? — протянул он, цедя свое слово сквозь зубы.
— Ты, дедушка, не бойсь его, — кивнул Максим на Зеленькова. — Не сумлевайся: это — человек верный, старинный мой благоприятель.
Дедушка еще пытливей и зорче поглядел сперва на того, потом на другого и наконец успокоился.
— Чего заграничного, говоришь ты? — переспросил он, словно бы еще не вникнул.
— Звону, дедушка, звону, с лондонской колокольни.
— Нет у меня такого товару, и не соображу, о чем ты это говоришь, — зарекся горбун, отрицательно закачав головою.
— Ну, врешь! Еще намеднись сам же просил, не подыщется ль, мол, у меня покупателев? Вот я тебе и подыскал. У меня есть уж два экземплярца! — показал он из бокового кармана сверток печатной бумаги, повернувшись спиною ко входу — «чтобы не было соблазну посторонним глазам». — Один свой был, другой у товарища добыл, за третьим к твоей милости пришел. Уважь, дедушка, потому — беспременно три надо: в отъезд, слышь ты, взять желают, для пересылки.
— За какое время? — осведомился горбун, сделавшись посговорчивее.
— За прошлый год, полугодие полное требуется.
— Можно! Пятьдесят на серебро, а меньше в цене — ни копейки.
