— Да ты это как? — спросила она наконец, после значительного колебания, — ты как это? На смех ведешь или взаправду?
— Чего тут на смех? Просто есть не хочется.
Крыса еще раз поглядела, колеблясь, затем недоверчиво протянула руку и робко подвинула к себе мою порцию. Еще робче сделала она первый глоток и, несмотря на сильный аппетит, приостановилась на минуту и глянула на меня искоса, исподлобья, желая поверней удостовериться, не намерен ли я тотчас же выкинуть над ней какую-нибудь скверную штуку. Так точно, с такими же приемами и почти с таким же выражением берут голодные, бездомные и запуганные собаки кусок пищи, брошенный рукой близко стоящего, незнакомого им человека. Еще два-три таких движения, два-три таких взгляда — и Крыса наконец удостоверилась, что я скверной шутки над ней выкидывать, кажись, не намерен. И, Боже мой, с какой жадностью, с какой голодной быстротой в тот же миг принялась она пожирать эту селянку! Мне казалось, и, вероятно, не без основания, что она нарочно ест с такой быстротой, торопясь поскорей очистить миску, из боязни, чтобы я, ради злостной штуки, не отнял бы вдруг от нее пищи. Было жалко и больно глядеть на это несчастное создание. Миска очень скоро оказалась пустой; но Крыса далеко еще не насытилась.
— Хочешь еще чего-нибудь? — обратился я к ней. — Коли хочешь, так скажи, я закажу тебе.
— Битка хочу, — отрывисто и не глядя на меня ответил ребенок.
Пока там готовили биток, я захотел поближе рассмотреть этого дикого зверька.
— Как тебя зовут? — спросил я, к новому ее удивлению, лишь бы завязать разговор.
— Зовут? — повторила она. — Крысой зовут.
— Нет, это, стало быть, тебя только дразнят Крысой, а имя… Есть же у тебя имя какое?
— Имя — имя есть.
— Какое ж?
— Да Крыса же, говорят тебе!
Очевидно, она даже не знала своего имени или, быть может, с детства забыла его.
— А мать у тебя есть? — продолжал я.
— Как это мать?.. Какая мать?
— Ну, как обыкновенно бывает.
Крыса поглядела на меня пристальным и совсем недоумелым взглядом. Ей казался диким и странным этот естественный вопрос, потому что доселе едва ли ей кто предлагал его.
— Может, есть… Не знаю… не слыхала, — задумчиво проговорила она после некоторого размышления.
Но в то же время, показалось мне, будто в этом лице появилось что-то тихо-грустное, задумчиво-тоскливое, одним словом, что-то человеческое; как будто слово «мать», показавшееся ей сначала диким, инстинктивно хватило ее за какую-то чуткую струнку души и пробудило минутный оттенок
— А сколько тебе лет-то? — спросил я.
— Да кто ж его знает сколько?! Разве я считала! — вырвалось у нее с нервно-досадливым раздражением. — Чего ты пристал ко мне?.. Эка, чертомелит, леший!
Вероятно, среди охватившего ее нового чувства и сознания, ее болезненно раздражил этот вопрос, естественно соединявшийся с мыслью о прожитых годах, о начале ее существования, о дне рождения и, стало быть, опять-таки о матери — и ни о том, ни о другом, ни о третьем она не имела понятия. Казалось, Крыса была бы рада, если бы что-нибудь постороннее, хоть бы новый вопрос в другом тоне, отвлекло ее от этого чувства и мысли.
Вокруг худощавой шейки ее обвивалось убогое украшение — алая бархатная ленточка, которая своей свежестью сильно рознилась со всей остальной внешностью Крысы.
— Ишь ты, еще и бархатку нацепила! — заметил мой собеседник, ткнув на нее пальцем. — Откуда у тебя бархатка-то? Кто дал?
— Украла, — совершенно просто, естественно и нисколько не стесняясь ответила Крыса. — На Сенной у лоскутницы стырила! — похвалилась она, очень нагло улыбаясь, и с новой жадностью принялась за принесенный биток. Когда же и это яство было истреблено, девочка выждала с минутку и, поднявшись, обратилась ко мне с необыкновенно наглым, циничным выражением физиономии.
— Ну, идем, что ли? — вызывающим тоном предложила она.
— Куда?.. Зачем? — удивился я в свою очередь. — Я никуда не пойду… Ступай, куда тебе надо.
Крыса остановилась в величайшем недоумении и поглядела на меня долгим, изумленным взором.
— Как! Так ты это, стало быть, даром кормил меня? — как-то странно протянула она, продолжая оглядывать.
— А то как же еще?
— Хм… Нет, взаправду даром?
— Да я ж тебе говорю.
— Дурак! — отрывисто, с пренебрежительным презрением буркнула Крыса и быстро удалилась от нашего столишка.
Жалкое существо! Она даже не могла и представить себе возможности, чтобы кто-либо решился без задней мысли, без преднамеренной цели накормить ее! Может ли быть что-либо горше подобного сознания? У меня невольно сжалось сердце за этого ребенка, за эту жизнь. «Пошли тебе, Господи, поскорее смерть!» — подумалось мне в ту минуту. И кажется, что Крыса действительно умерла; по крайней мере в последнее время я не встречал ее больше ни в одной трущобе и у кого ни спрашивал — никто не мог мне сообщить о ней никакого ответа. Даже и память исчезла об этой девочке.
