Среди всей этой компании были только два лица, относившиеся вполне безучастно ко всему происходящему перед их глазами. Это были Чуха и Маша. Девушка смотрела на это сборище, на эти приготовления совершенно безразличным взором как на нечто совсем постороннее, не касающееся до нее нимало. Она не понимала, что такое и зачем, с какою целью все это творится. На душе у нее было еще слишком много своего собственного горя и невзгод, так что, погруженная в свой внутренний мир, она почти и не видела, не замечала, что делается вокруг. В ту минуту Маша, в глубине души, была искренно рада одному только обстоятельству — что не шатается без цели по улицам голодною бесприютницей, что находится наконец под теплой кровлей, рука об руку с существом, которому она доверилась и которое успела уже искренно полюбить среди своего сиротского одиночества.
— Готово! — вскричал один из учредителей, внося на руках карлицу-идиотку, которую только что добыл от нищей на стекольчатой галерее.
Вслед за ним из дверей показался и резкий профиль высокой, сухощавой старухи.
— Музыка! Играй!.. Встречай молодую! — распоряжался он, пробираясь сквозь толпу со своей ношей.
Шарманщица завертела ручку. Раздались сиплые, свистящие и хрипящие звуки какого-то марша. Пьяный немец бил такт ногами и ладонями и вдруг пустился маршировать по комнате, начальственно махая рукой и выкрикивая:
— Патальон! Стой, равняйсь!.. Направо марш! Але!.. Але-марш! Дирекцион вперот… Ур-р-ра-а!..
Публика осталась очень довольна началом комедии и нетерпеливо ждала продолжения.
— Молодых на переднее место! Под богов, под богов сажай их, с почетом!
И двух идиотов посадили рядом на одну нару. Самец, тяжело и медленно дыша, озирался по сторонам дико и подозрительно, а самка сосредоточенно погрузилась в торопливое жевание космы своих собственных волос.
— Теперь батька оболокаться пойдет, а вы, публика почтенная, жди да молодых не задирай, пущай не пужаются.
Один из затейников свадьбы ушел за перегородку и вышел оттуда в распущенном ковровом платке, который он обвязал двумя концами вокруг своей шеи, сотворив себе таким образом некоторое подобие ризы.
Одобрительный хохот зрителей встретил появление его в этом наряде.
Двух идиотов поставили посередине комнаты, перед столом, на котором возвышалась бутыль.
— А что же брачующиеся-то без свечей? — компетентно заметила монашеская ряска ходебщика. — Подобает дать им в руку свещи возженные! Потому без свечей возженных и брак не в брак.
— Хозяйка! Дай им по сальному огарку! — предложил кто-то из зрителей.
— Ишь ты, чего еще вздумал!.. По сальному!.. Они сало-то сожрут, а за свечку, поди, чай, тоже деньги платим, — отгрызнулась солдатка. — И без свечей повенчаются!
— Без свечей, говорят тебе, никак невозможно!
— Ну ладно! Пущай заместо свечки что другое возьмут.
— Да чего там! Дать нешто одному ухват, а другому кочергу — вот и свечи им будут!
Мысль эта встретила полное одобрение как со стороны публики, так и со стороны самих затейников. Дали одному ухват, а другой кочергу и снова подвели к столику.
Игравший роль венчателя налил из бутылки полный стакан, и, обернувшись с ним лицом к идиотам, заговорил нараспев:
Вслед за этим он залпом выпил налитый стакан и, скомандовав шарманщице, чтоб она «дула развеселую», взял было за руки идиотов…
Публика хохотала и еще теснее понадвинулась к месту действия, сплотившись в тесный кружок.
Идиоты, вспуганные этим неумолчным хохотом и этим вниманием, которое в данную минуту было устремлено исключительно на них, стали озираться еще диче, и наконец оба задрожали всем телом. Когда же снова раздались звуки шарманки и венчатель вздумал взять их за руки, перепуганные и раздраженные самец и самка, побросав ухват и кочергу, мгновенно порскнули в разные стороны.
Хохот сделался еще громче, еще веселее; многих уже кололо в подреберья.
Оба затейника принялись ловить брачующихся, а те, видя новую напасть, забились — один под нары, другая в угол около печи. Самца достать было несколько трудно: он, как раздраженный кот, урчал и шипел оттуда, выказывая самые враждебные намерения относительно своего ловца. Самка же, более беззащитная, сильно тряслась всем телом и так корчилась да ежилась, словно бы хотела уйти спиною в самую стену. Поймать ее не составляло никакого труда, и потому, когда приспешник венчателя, ловившего идиота, подступил к идиотке, та, видя себя в крайней уже опасности, присела на корточки и вдруг пронзительно и долго завизжала тем самым звуком, как визжит иногда заяц, когда его уже доспела гончая собака.
